Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 22 – Миф Базаров

Я взял нужный кусок и повёл.

Филипенко не читал в привычном виде, он больше смотрел. Чужое присутствие в собственной голове ощущается как ладонь на плече в темноте: не давит, но и не сбросишь.

Я вёл с ночи. Двор убежища, разбитые сектантские грузовики, трупы у ворот. Лабиринт и бой в нём — зоокинетик со своим зверьём в темноте, где камень глушит шаги, и своих от чужих отличаешь по дыханию. Освобождение: Захар, Анна, подвал. Потом выход наверх и залп от военных в упор.

Десять человек, идущих убивать и не понимающих, что творят. Поводки и то место, где я их рвал, каждый разрыв уходил в пустоту, без хозяина, без второго конца.

На Кожине Филипенко остановил меня в первый раз.

— Ещё раз.

Я вернул и провёл заново, медленнее. Боец рассказывает, как утром видел меня в головной машине. Запах солярки. Тень от борта. Мой разворот через левое плечо, длина шага.

— Ещё раз.

Я провёл третий.

Этот кусок он держал дольше, чем всё остальное вместе.

— А ты в это время?

— Под землёй. В ста метрах. Ел галеты и отдыхал после боя, — я перевёл дух. — Под этой работой стоит моя подпись, Иван Иванович. Так не пишут с фотографии. Так записывают в память только тогда, когда человека знают близко: как он ходит, как поворачивается, что говорит.

Дальше пошла крепость. Журнал чистый, без единой правки: разведгруппа вышла в семь ноль две на осмотр кварталов, о сопровождении ни строки, по линии ордена за сутки пусто. Вечерняя смена на воротах, в журнале и памяти часовых опять всё чисто. И один уцелевший клочок в голове долговязого сапёра: плащи. Чёрные. Со стороны мёртвого города, пешком, не таясь.

— Плащи, — повторил Филипенко.

— Множественное число. Он их не считал, ему до них дела не было. Образ в его голове был именно такой.

Потом двое водителей. Связь и машины вывели из строя заранее, до боя, спокойно, по-хозяйски. Так делают, когда точно знают, что уходить будешь не на этих машинах и не по этой дороге.

И один раз он потянул не туда.

Это случилось на середине боя, там, где по всякой логике я должен был быть мёртв. Внимание его пошло вбок и вниз, к тому, чего я не открывал. Пошло само, без нажима, как рука сама тянется к тому, что мешает в кармане.

Я перевёл показ. Не резко, просто поставил следующий кусок памяти раньше, чем кончился этот, и повёл дальше.

Старик мог бы продавить. Восьмой против шестого это не спор, это арифметика. Филипенко мог пойти туда, куда я его не пустил, и я бы даже не понял, в какой момент это случилось.

Но он не пошёл.

Через две секунды я понял, что старик это заметил, но решил сделать вид, что не увидел ничего. Ещё через две стало понятно, что теперь мы оба это знаем и оба будем молчать.

Я закрылся. Рубаха на спине оказалась мокрой насквозь, источник просел почти наполовину, не от показа, а от того, что всё это время я держал стену изнутри. Филипенко подвинул ко мне графин, и я выпил два стакана подряд.

— Один столько не потянул бы, — сказал старик. — Смотри сам. Кто-то стоял на месте и вёл взвод, а там десять бойцов. Кто-то дважды чистил память у караула и свидетелей. А это ведь совершенно разные умения, несовместимые друг с другом. А ещё, как всё было продумано: журналы на постах, убитые машины, просчитанный отход. Тут работал не одинокий выродок с даром. Это работа группы.