Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 4, страница 21 – Миф Базаров

— Воронов, проходите. Иван Иванович вас ждёт.

Голые стены, стол. На столе лежала развёрнутая карта колоний с карандашными отметками. Старик, как только услышал шаги, потянулся её свернуть. Поднял глаза, увидел меня и оставил карту как лежала.

Я отметил это про себя. Такие мелочи стоят дороже благодарностей в личном деле.

— Садись. Что с ними?

— Оба целы и в безопасности.

Он не переспросил и не выдохнул. Только вена на лбу вздулась и опала, и вся его радость, весь гнев и всё, что там ещё накопилось за трое суток, уложились в это одно движение под кожей.

— Когда узнал?

— Позавчера.

— А доложил вчера. Через адъютанта.

— Так точно.

— А ты не спешил, — старик покачал головой. — Пока ты рыбачил, у меня в поле стояло три сотни человек. Полиция по всем городам. Армейские посты на узлах. Ты хоть представляешь, во что это всё встало?

— Прикидывал. Вчера, пока шёл с вокзала.

— И? — Филипенко приподнял правую бровь.

— И всё равно доложил бы так же.

Он промолчал и ждал подробностей.

— Ночью я отбивал их у секты. А утром, на выходе, по нам работали уже не сектанты. Свои. Выученные, орденские и запрещённой техникой. Я не знал, кто мне ответит по телефону, и кому разговор ляжет на стол через полчаса.

— Наши и секта, — Филипенко побарабанил пальцами по краю карты. — Связаны?

— Не знаю.

— Хм… И я не знаю. Может, одна упряжка. Может, две своры на одного зайца. Пока не вычислим, считаем худшее, — он придвинул карту к себе. — Где Снежные?

— Не знаю.

— Воронов, не шути.

— Не знаю намеренно. Мне предлагали, я отказался слушать. Прикажет сильный менталист раскрыться, я не выдам того, чего у меня нет. С ними Черкасова.

— Одна?

— Одной хватит.

Старик поднял на меня глаза. Я выдержал.

— Поиск сворачиваю, — сказал он наконец. — Прикрытием он больше не работает: те, кто их брал, знают, что не взяли. Значит, знают и то, что мы прочёсываем пустое место, и каждый мой пост на дорогах кричит им об этом. Свернём буднично: посты снять, ориентировки отозвать, ведомости закрыть, вниз никаких объяснений. Пусть у секты останется ощущение, что у нас всё под контролем, если та вдруг не связана с предателями. Пусть думают, что Снежные найдены в первые же сутки и сидят под такой охраной, что и соваться незачем.

— То есть искали мы громко, потому что уже спрятали, — сказал я.

— Так это и будет выглядеть. Задним числом.

— А если они работают сообща?

— Тогда тем более сворачивать. Пока идёт розыск, любая крыса в этом здании имеет законное право листать сводки и знать, где стоят мои люди. Я их сейчас с руки кормлю, — Иван Иванович тяжело посмотрел на меня.

Он откинулся на спинку стула и кивнул, мол, докладывай.

— Словами выйдет долго, — сказал я. — Половину переврать могу. Проще показать.

— Показывай.

Я сел ровнее.

Процедуру эту я знал с двух сторон. Восемь лет сам сидел напротив магов жизни на аттестации и смотрел, как раскрывается человек. Впрочем, и самому случалось открывать память: вот вызовут на комиссию, и изволь показать всё и обьяснить, почему сделал так, а не иначе. Каждый раз это новый опыт. Но я ещё никогда не открывал дверь памяти грандмастеру. Он восьмой, я шестой, и, открыв дверь, я уже не решал, насколько глубоко он пойдет.

Границу я поставил по кромке верхнего слоя, как ставят опалубку под фундамент. Пока доска держит, бетон стоит ровно и льётся куда велено. Но стоит кромке подломиться, и он пойдёт весь, разом, руками уже не остановишь, останется только смотреть, куда затечёт и с какими последствиями.