Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 105 – Миф Базаров

— Адепт Черкасова, проходите, проходите. Вдвоём работали, вдвоём и ответ держать.

— Адепт мне не нужна, — сказал Филипенко, не поднимая головы от бумаг. — Подождите в коридоре, барышня.

Мария кивнула и вышла. Пономаренко тем временем уже примеривался к стулу у стены.

— А вы что здесь забыли, Евгений Анатольевич? С Вороновым я сам разберусь. Идите.

Пономаренко застыл на полпути к стулу, так и не усевшись. Вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, по тому, как мягко повернулась ручка, я понял, чего ему это стоило.

— Садись.

Я сел. Филипенко отложил перо и посмотрел на меня. Долго, без выражения.

— Пять дней в архиве, Воронов. Розыскное дело стоит. Коллеги жалуются на тебя, кляузы пишут. Чем занят?

— Иван Иванович, я работаю по линии Осьминога. И, кажется, вышел на род Пестовых, — я подался вперёд. — Мне нужен доступ к личным делам в нашем архиве, литерный фонд. И санкция опросить наследников по женским ветвям — имение под Новогородском. Два-три разговора, и я закрою вопрос: либо линия, либо пустышка.

Я ждал вопроса «зачем». Ждал торга. Ждал хотя бы «обоснуй».

— Нет.

— Но, Иван Иванович…

— Не копай под Пестовых.

Ни «пока», ни «сначала текущее», ни «подай выше по инстанции». Просто не копай Пестовых и всё.

— Но у меня след, я уверен, что на правильном пути.

— Поручение — Осьминог. Пестовы в нём не значатся, — он помолчал и добавил: — И в архив не суйся. Неделю. Зачастил, а не работаешь.

Я молчал и складывал. Про литерный отказ я Филипенко не докладывал, а он знал, куда я совался и обо что споткнулся. И не спросил зачем. Начальник управления не задаёт этот вопрос в одном случае: когда ответ ему не по чину. Литеру ставил кто-то выше Филипенко. А выше Филипенко в ордене стоят двое, и одну из них я знал лично. Выходит, я упёрся не в гриф. Я упёрся в политику, а за политикой всегда стоит власть — та, которой не задают вопросов даже гранд-мастера.

В дверь стукнули коротко, и, не дожидаясь ответа, вошёл адъютант, единственный человек в управлении, который мог себе такое позволить. Положил перед Филипенко серый бланк, наклонился и что-то сказал на ухо. Я мог бы усилить слух, но не стал тратить силы, его артефакт от подслушивания всё равно не пробить.

Филипенко прочёл бланк. Лицо поменялось буквально на мгновение и тут же приняло обычное выражение. По этому лицу вообще трудно читать, я только по вздувшейся на виске жилке понял, что новость ему принесли жуткую. Иван Иванович встал так резко, что грохнулся стул за спиной.

— Машину. Дежурную группу. Техотдел на выезд, — на ходу приказал он адъютанту. И мне, уже от двери: — Воронов, за мной.

— Что случилось? — спросил я, поднимаясь.

— Ночью вырезали охрану, — Филипенко уже снимал плащ с крюка. — Снежные пропали. Оба.

Снежные. Захар и Анна. «Надёжная охрана, какой в стране удостаиваются единицы», — так сказала Софья месяц назад. Выходит, эта охрана сейчас и лежит.

Мы пошли к выходу, и про запрет больше никто не вспомнил, стало не до него.

В дверях приёмной, будто почуяв, уже стоял Пономаренко.

Управление стекалось вниз на глазах: по лестнице гремели сапоги, во дворе один за другим заводились микроавтобусы. Кортеж собрался за минуты. Хорошо, что центральный колониальный архив находился в двух зданиях отсюда. Я с Марией успел добежать до мотоциклов и пристроиться в хвост колонны, когда она уже растянулась по набережной.