В райцентре я снял угол.
Это была крошечная, убогая конура на первом этаже полусгнившего деревянного
барака на самой криминальной окраине города, возле товарной железнодорожной
станции. Денег, которые я выручил, заложив в ломбарде свои старые золотые часы,
хватило ровно на месяц этой дыры.
В комнате стоял удушливый, тошнотворный запах застарелой сырости, кошачьей мочи,
гнилой капусты и дешевого табака. Батарея под окном едва теплилась, по грязным
обоям, отходившим от бревен, ползли черные разводы плесени. Из мебели здесь была
только скрипучая железная койка с продавленной сеткой, застеленная засаленным
ватным матрасом без простыни, колченогий табурет и мутное зеркало в углу.
Я бросил сумку на пол, сел на койку и обхватил голову руками.
Железные пружины подо мной жалобно взвизгнули. В окно барака с грохотом и лязгом
пронесся товарный состав, заставив дребезжать треснувшее стекло.
В комнате было темно и холодно.
Перед глазами с маниакальной четкостью снова и снова всплывала сцена из
сельского клуба.
Лиза.
В изумрудном платье, статная, сияющая невероятной женской красотой и величием.
Триста человек, стоящих на ногах и неистово аплодирующих ей. И Давид Светлов —
миллиардер, стоящий рядом с ней и смотрящий на нее с таким обожанием, с такой
бережной любовью, какой я не испытывал к ней ни одной секунды за двадцать лет.
А я… Я стоял в темноте у дверей, как шелудивый пес, дрожа от сквозняка в рваной
куртке.
И тот ее взгляд.
Холодный. Спокойный. Без капли злости или жалости. Взгляд человека, который
смотрит на пустое место. Она не просто выгнала меня — она стерла меня из своей
памяти, словно меня никогда не существовало.
Внутри меня поднялась черная, удушливая волна запоздалого раскаяния.
Я вспомнил наши первые годы. Вспомнил, как Лиза бежала ко мне через поле с
термосом горячего чая, когда у меня ломался трактор. Как она своими тонкими
пальцами перебирала ледяной лук в сыром сарае, грея руки в моих карманах. Как
она радовалась нашей первой скромной прибыли, покупая детям фрукты и не требуя
себе даже нового платка.
Она отдала мне свою молодость. Свою душу. Свой блестящий ум.
А я?
Я решил, что стал великим. Решил, что могу вытирать об нее ноги, менять на
молодую шлюху и грабить собственных детей. Я сам, своими собственными руками
открыл дверь этой хищнице Ольге, спустил на нее миллионы, потерял склады, дом,
уважение людей и остался у разбитого корыта в вонючем бараке.
Я полез во внутренний карман куртки, надеясь найти хоть окурок.
Пальцы нащупали плотный, шершавый кусочек картона.
Я вытащил его на свет.
Это была старая, пожелтевшая по краям фотография двадцатилетней давности. Мы с
Лизой на нашем первом участке земли. Ей здесь двадцать пять, мне двадцать шесть.
Она в простом ситцевом сарафане, босиком, с растрепанной косой, смеется,
прижимаясь к моему плечу. Ее глаза на снимке светились такой безграничной,
чистой, абсолютной любовью, какую можно встретить лишь раз в жизни.
И этот снимок я сам растоптал ради дешевого золотого браслета и фальшивых
вздохов городской девицы.
— Господи… — хриплый, надрывный стон вырвался из моей груди. — Что же я наделал…
Что же я натворил…
Слезы хлынули из моих глаз горячим, жгучим потоком.
Я прижал старую фотографию к губам, упал лицом на грязный, пахнущий пылью матрас
и зарыдал в голос.
