Я выл, как раненый зверь, кусая кулаки, чтобы не закричать на весь барак. Меня
колотила крупная, непрекращающаяся дрожь.
Давид Светлов не крал мою жизнь. Он просто подобрал алмаз, который я, слепой и
глупый дурак, выбросил в придорожную грязь, и вставил его в царскую корону.
А я остался на дне. В темноте. В ледяном одиночестве, из которого для меня
больше не было выхода. Мое горе луковое обратилось в вечный, несмываемый позор.
Начало марта принесло в Красный Яр долгожданную, пьянящую оттепель. С крыш
весело, звонко забарабанила первая капель, снег на холмах осел, потемнел, а
воздух наполнился густым, живительным ароматом сырой сосновой коры, талой воды и
пробуждающейся земли.
Каждую субботу мы всей семьей приезжали на восточную окраину села, где на сорока
гектарах бывших совхозных земель развернулась грандиозная стройка.
Здесь кипела работа. Десятки мощных экскаваторов, автокранов и бетономешалок
двигались по территории со слаженностью идеального часового механизма.
Фундаменты трех основных корпусов реабилитационного центра «Светлый путь» были
уже залиты, и прямо на наших глазах бригады строителей возводили мощные каркасы
из клееного кедрового бруса. В воздухе стоял потрясающий, рабочий дух: пахло
свежими сосновыми опилками, схватившимся бетоном, сварочным дымом и морозной
свежестью весеннего леса.
Я шла по деревянным настилам стройплощадки в легком демисезонном пальто и яркой
белой защитной каске, надетой поверх свободно распущенных каштановых волос.
Рядом со мной шел главный инженер проекта — седовласый, интеллигентный Виктор
Павлович. В руках он держал планшет с чертежами лечебного крыла. За нами
неотступно следовал Давид. Он был в удобной рабочей куртке, без капли пафоса, но
с тем спокойным, хозяйским вниманием, с которым создаются великие дела.
— Елизавета Дмитриевна, посмотрите сюда, — Виктор Павлович указал карандашом на
план второго этажа. — Здесь по проекту заложены физиотерапевтические кабинеты.
Архитекторы предлагают сделать окна на северную сторону, чтобы снизить нагрев
летом.
Я внимательно изучила чертеж, приложив палец к контуру палат:
— Категорически не согласна, Виктор Павлович. Для пациентов, восстанавливающихся
после тяжелых травм и инсультов, утреннее солнце — это естественный
антидепрессант. Окна физиотерапии и залов лечебной физкультуры должны выходить
строго на восток, на сосновый бор. А от перегрева мы защитимся специальным
атермальным остеклением. И дверные проемы в коридорах нужно расширить минимум на
двадцать сантиметров. На колясках людям должно быть просторно разъезжаться, без
лишних усилий.
Виктор Павлович с искренним уважением посмотрел на меня и быстро сделал пометку
в планшете:
— Абсолютно справедливое замечание, доктор. Переделаем проект разводки за два
дня.
Давид подошел ко мне сзади, бережно положил свою широкую ладонь мне на талию и с
гордостью шепнул на ухо:
— Я же говорил, что ты видишь то, чего не заметит ни один архитектор в мире.
Этот центр будет совершенным, потому что ты строишь его сердцем.
Я повернулась к нему, поймала его теплый, сияющий любовью взгляд и мягко
улыбнулась. За эти два месяца я окончательно привыкла к своему новому статусу. Я
больше не была забитой сельской докторшей. Я была главным врачом, руководителем
и созидателем, чье мнение для Давида было законом.
