Книга Бродский, Басманова, третий, страница 121 – Рамиль Халиков

Впрочем, впрочем, думалось Иосифу, так было всегда, еще в Ленинграде. Да, почти всегда так и было. Ее лицо, как с почтовой марки, с легкой печатью отстраненности. Будто не столько живешь с нею, сколько видишь об этом фильм. Гуляют ли вдоль канала, занимаются ли любовью, ему всегда хотелось ущипнуть себя: с ним ли она еще.

Но вот уже грянула темнота, а Марина все здесь — а значит, поезд ее пришел, и она действительно существует, присутствует в этой избе, Иосиф. И приведи сейчас Пестеревых, те подтвердят: да, Оська, к тебе баба приехала, она здесь. Здесь, да не здесь — не дается, ускользает; и образ ее, будто яркая картинка с обложки журнала, режет взгляд. Как отец, выходя из темени своей фотолаборатории, невольно щурился на свет — так и ему все хотелось сощуриться на облик любимой, даже сейчас, когда два человека объяты зыбкой, непонятной полутьмой.

Бродский попытался подкрутить фитиль керосинки, сделать нервно дрожащее пламя ниже — перекрутил. Огонь погас, лицо любимой отступило в темноту, словно сделала шаг назад, манило белым овалом. Марина поняла его маневр по-своему:

— Что ж, будем спать.

Сказала это ровным, не сулящим продолжения голосом. Повернула голову на светлую сторону избы, туда, где белела ее безгрешная постель. Он повернул свою — на темную, где чернел в ожидании его тела топчан. Как перейти границу между двумя мирами, как увлечь Марину с ее светлой стороны — на свою темную? Или наоборот — с ее зыбкой на свою ясную? Как понять — где какая?

Сказал, махнув рукой на гостевой топчан:

— Забыл предупредить… там местная живность буйствует. Клопы-с. Ночью у тебя будет с ними знатный секс: впиваются в тело будь здоров.

Она улыбнулась, Иосиф почувствовал это даже в темноте.

— А у тебя что же, по-другому?

— Твоя стена к Пестеревым. Где теплее, там и клопы. Моя — холодная.

И тогда она спокойно сказала:

— Что ж, тогда ляжем вместе. — Помолчав, добавила: — Уж лучше буйствовать с тобой, чем с клопами.

У него перехватило дыхание — вот так, просто, все и решилось. Поупиралась — и сдалась на каких-то постельных тварях. Марина первой пошла в сторону его лежанки — как же славно, как здорово, что бог придумал кровососущих. Аккуратно раздевалась, сразу складывая свое на стул. Плавные движения рук, без стыда и смущения — так жена ежевечерне облачается перед мужем в костюм Евы. И казалось, должен быть броситься к ней немедля, но в такие мгновенья на Иосифа накатывало словно бы благоговейное онемение — наблюдал, смакуя каждое движение. Не торопись. Спокойнее. Она здесь, здесь.

Здесь.

Сомкнули губы, Иосиф набросился на нее жадно, торопливо, будто опасаясь, что передумает. Откидывая пряди волос с ее лица, вглядываясь в глаза, шептал простые, но важные слова — наслаждаясь, что хоть теперь-то без рифм. И тогда словно бы начинало разгораться в темной избе иное свечение — не аморфное пламя парафина, не тусклый керосин, но свет, поднимающийся из чресел.

И все же она передумала.

Ведь уже почти раздвинула под ним колени — но что-то сломалось, стало не так. Марина стремительно выбралась из объятий, спустила ступни на ледяной пол, перехватила рукой голую грудь. Петляя мелкими шажками, словно обегала невидимые препятствия, перебралась на соседний топчан. Юркнула под старое, пахнущее мышами одеяло. Уже оттуда сказала: