Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
Когда в комнате по-настоящему возник его голос — но другой, будничный — даже вздрогнула. Бродский, возвращенный с полей, стоял уже у порога. Повторил: — Все-таки читаешь? Она смутилась: — Извини, нет, просто… А нужно ли, собственно, оправдываться? — Ну, в общем, да, зачиталась. — Анекдот, вот, слушай: возвращается поэт из командировки, и застает жену в постели… С его же собственными стишками. — Ну во-первых, я тебе не жена, а во-вторых, не смешно. Вышло резковато, но явно пропустил мимо ушей, жадно спросил: — И как стишата? Всегда смущало это его настойчивое требование высказаться, причем сделать это немедленно, сейчас, пока не отзвучала последняя строка. Привыкшая к предварительному осмыслению, всегда здесь терялась. Ощущения от его поэзии и так-то выразить было непросто, но после призыва к комментарию слова пропадали и вовсе. — Думаю, это очень хорошие стихи, Иосиф. — И все? Нет, это было не все — бурлила какая-то сложная, в несколько фраз, мысль. Что-то важное, уже почти готовое вырваться из глубин, — она аккуратно сложила листки рукописи стопочкой, выровняла руками. Начала осторожно: — Понимаешь, раньше, твои стихи… Ты был словно великолепный жонглер! Лицо его, кажется, скривилось. Поспешно ускорилась: — Нет-нет, не обижайся, это было всегда прекрасное ощущение. Вот ты стоишь в освещенном круге, и я вижу твои руки, но вместо шариков ты жонглируешь словами, их тысячи. И нет слов описать твое мастерство, люди смотрят в восхищении, упиваются каждым твоим движением… — Взглянула на рукопись, пригладила верхний листок. — А вот теперь… что-то изменилось. Потерялась, когда его лицо побледнело, и он достал сигаретную пачку, нервно смял ее — пустая — сделав шаг, нащупал на столе другую, закурил. Машинально следила за его руками, собираясь с мыслями. Понимала, что впервые, пожалуй, может высказаться значимо. — Так что же изменилось? — сказал желчно, требовательно, с надеждой на похвалу, но все еще готовый к критической фразе. — Все так же прекрасно, твое мастерство… Но теперь я вижу не только руки жонглера. Теперь я вижу его печальное лицо. И его сердце. Его истерзанное сердце… И еще. Знаешь, эти твои слова — они не падают больше вниз. Вот ты их подбросил — и они словно замирают в воздухе, остаются в вечности, как мушка в янтаре. И повторила: — Как мушка в янтаре… Кивнул с сухой благодарностью, затянулся дымом, рука у лица подрагивала. Вдруг поспешно отвернул голову в сторону, тыльной стороной ладони — как делают деревенские работяги — вытер глаз, затем другой. Тогда-то и шагнула к нему, обняла. И вдруг показалось, что везла в Норенскую не тот трудный разговор, а несколько простых, важных слов: — Прости, милый, прости за все, что сделала тебе… Иосиф помотал головой, мол, ну что ты, просто так вышло, любимая, так вышло. Поцеловала, скорее даже, атаковала его быстрым лобызанием. Отстранилась, посмотрела на лицо, снова ринулась в атаку — быстро, точно целуя его в брови, жесткую щетину. Он на мгновенье закрыл глаза, и было в этом что-то женское, но затем перехватил инициативу, повалил ее на топчан. Лежали утомленные, едва прикрытые. Иосиф — на спине, удовлетворенное лицо воина, опустившего свой меч. Марина — прижавшись щекой к его голой груди, будто вслушиваясь в сердце. Вдали запел женский голос, сильный и молодой. |