Книга Бродский, Басманова, третий, страница 124 – Рамиль Халиков

— Поет, будто оплакивает себя, — сказал Иосиф. — Знаешь, все эти песни-страдалицы… Других ведь в деревнях и не поют.

— В хорошей песне — всегда страдание, Ося.

— Как ты сказала?

Изумился, даже приподнялся на одном локте.

— И в хорошей поэзии — тоже. Радость оглупляет строфу, а нота страдания — возвышает слово, придает ему величие.

— Да кто тебе такое сказал? Совершенно не согласен. — Задумался, и повторил, уже не так уверенно. — Не согласен.

Проглотив легкую обиду — прозвучало так, будто на свои мысли она неспособна — Марина сказала со стеснением:

— Акума.

— Ахматова — она может, да, — кивнул. — Есть в ней какая-то внутренняя темнота. — Задумчиво повторил: — Величие… — Затем взглянул на нее подозрительно:

— Так вы говорили о поэзии? Давно?

И снова прозвучало грубовато: как будто с ней нельзя было поговорить о поэзии.

— Бывало.

Задумался, вновь лег на спину, поводя под собой лопатками, устраиваясь поудобнее. Марина прошлась пальцами по его груди.

— У тебя сердце сейчас стучит… выразительно, знаешь, так постукивает.

— Постукивает — это к Лернеру, — ухмыляясь, сказал он. — Прошу не оскорблять мой кровеносный орган. У меня — большое благородное сердце ссыльного поэта… Знаешь, Мэри, что я тебе сейчас скажу?

Замер на мгновение и словно выдохнул:

— Спасибо, что приехала. Волшебные деньки…

Взглянул с восторженным, щенячьим выражением на лице, повторил:

— Деньки, Марина, просто сказочные.

Улыбалась, но некстати всплыла мысль, что после таких-то слов будет еще труднее начать тот, давно задуманный разговор.

— Водопровода нет, керосинка вместо электричества, канализация отсутствует… Согласна — попала в настоящую русскую сказку.

— Сказка, — повторил он. — Нет, знаешь, ты и впрямь в моей жизни… не знаю…русалка морская, что ли…

Нежданное слово напомнило ей темные воды залива, стало неуютно.

— Нет, Иосиф, не буду я твоей русалкой!

Будто и не расслышал:

— Тебя то вынесет волной на берег, то унесет обратно в морские пучины. А я сижу на песке, сижу и все жду, дурачина, когда же появишься снова.

— Нет, — сказала она. — Не сидишь. Скорее нервно ходишь взад-вперед. Куришь. И при этом в джинсах.

— А пожалуй, что и так, — засмеялся он.

5.

«Волшебные деньки» подходили к концу, а беседу, что так настойчиво представляла, пока ехала в поезде, разговор, все фразы которого были тщательно обдуманы, сложены, не раз взвешены — так и не состоялся. И вот уж идут «с прощальной прогулки по окрестным нивам и полям», в которую позвал Иосиф. Не умолкал почти всю дорогу, восторженно вещал про Одена: переводил его стихи и в одно мгновение ему «вдруг все открылось — Время милостиво к тем, кто отдал всего себя Языку». Слушая Иосифа, рассеянно кивала. С тревогой понимала: ее приезд воспринят им иначе — как первый шаг к возобновлению отношений.

Вдруг замолчал. Удивившись, взглянула на спутника. Шагает с отсутствующим лицом, подняв плечи, глядя нарочито вперед. Их сразу окликнул женский голос:

— Здравствуйте!

Бродский обернулся с показным удивлением.

— Товарищ Бродский… Иосиф, вы меня не узнали?

Высокая, статная, настоящая северная красавица, ярко-желтое пальто режет взгляд. Русые волосы распущены, а не забраны в косу, как у деревенских, берет над голубыми глазами. Явно не из местных.

— Простите, не припоминаю, — сухо откликнулся Иосиф.