Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Прости… Подумав, добавила, чтобы понял правильно: — Мне нужно привыкнуть. Не сейчас. Лежала, повернувшись к нему спиной, лицом к стене, гулко стучало сердце. Вдруг подумалось — вот если последует сейчас за ней, настырно прильнет к спине, тогда-то все и будет. И кровь вознеслась к щекам, и тело запело, готовое к любви. Но не пришел. Ярко вспыхнула и погасла спичка, затрепетал огненный глаз сигареты. — Дистанции, да? — невозмутимо сказал Иосиф из темноты. — Дистанции… Марина молчала, Иосиф курил. Мелко дрожа ноздрями, она считала и вдыхала его выдохи — и в эти минуты дым, с которым яростно боролась в Комарово, был желанен. Он докурил сигарету, затем целую вечность возился, туша окурок о жестяное дно консервной банки. Вскоре он спал — а Марина, постепенно себя успокаивая, еще долго лежала с широко открытыми во тьму глазами. 4. После молчаливого завтрака, глядя примирительно, Марина сказала: — Знаешь, ночью обошлось без клопов, без живности этой вашей, — не удержавшись, добавила с полуулыбкой: — Никто-то ко мне и не пришел… Посмотрел на нее с мрачным юмором: — Не захотели тебя, да? Разборчивые они у нас, не обессудь. — Ну прости, прости. Мир? Смотрел на нее сдержанно-холодно, и все же мелькнуло теплое в глубине взгляда: — На службу пора, вернусь часа через три. Но лучше бы через два… — Добавил, усмехаясь. — Кстати, работаю на навозе. Так что заранее извиняюсь за запах, так сказать, землицы. У письменного стола, стараясь быть небрежным в голосе, сказал: — Соорудил тут кое-что… — Новое? Вынул из-под машинки кипу листков, потряс ими в воздухе. — Почитаешь, да? Нахлынула вдруг растерянность: — Я… Нет, милый. Потом. Впервые за долгое время сказала «милый» — вырвалось непроизвольно и словно компенсация за ночной отказ. Наверное, отметил это и он — у поэтов чуткий слух, — но на лице не дрогнул и мускул. Иосиф коротко кивнул. Почти скомкал листы. Небрежно швырнул их мимо письменного стола — в картонную коробку, сиротливо ютящуюся подле ножки стола, и казавшейся Марине корзиной для бумаг. Пояснил: — Мой деревенский архив. В окне рыжей чертой промелькнула его шевелюра. Смотрела, как Иосиф удаляется по улице, широким незнакомым шагом, будто загребая ногами — совсем как колхозный мужик. Была уверена: чувствует ее взгляд. Чувствует, но не обернется с улыбкой, не помашет, все еще тая мужскую обиду. И только исчез из поля зрения — кинулась к той коробке с «деревенским архивом». Когда предложил почитать, действительно растерялась. Конечно, ей важно. Однако, терпеть не могла, когда Иосиф сует в руки рукопись, а сам стоит рядом. Ждет в нервном, выразительном молчании, пока не прочтет, пока не даст оценки. Нет-нет. Обращаться к его стихам Марина могла только так: в одиночестве, медленно перебирая и откладывая исчерканные или отпечатанные листки. Коробка, как кошка, усажена на колени. Осторожно вынимала рукописи, раскладывала рядом. И казалось, просто листочки, но белая поверхность как ширма, за которой вот-вот зазвучит его голос. Не торопясь, оглядывала страницы, взгляд цеплялся за летящую строку, и листок в руках замирал — вбирала строфу за строфой. И белая плоть бумаги подрагивала от дыхания, и падала та незримая ширма, а следом, монотонно раскачиваясь на гласных, действительно начинал звучать голос Иосифа… |