Книга Бродский, Басманова, третий, страница 130 – Рамиль Халиков

Чемодан Марина несла сама, решительно отвергнув попытки кавалеров помочь. Поэты все еще препирались, и, чем дальше от деревенских крыш, тем ожесточенней, обидчивей звучал голос Иосифа: он словно не верил, что так бездарно закончатся «волшебные деньки». И когда дорога готова была нырнуть в лес — Иосиф предпринял очередную, самую отчаянную попытку прорваться к Марине. Бобышев грубо оттолкнул, Иосиф пихнул в ответ — мужчины вскинули кулаки.

— Хватит уже! — крикнула Марина.

Обдав взглядом Митю — тот отшатнулся — Марина шагнула к Бродскому, отвела в сторону.

— Марина, Марина, послушай меня, пожалуйста — ты не можешь вот так уехать, — обрадовано заговорил Иосиф.

Говорил вполголоса, нервно косясь в сторону Бобышева.

— Ося…

— Нет, пусть он уедет! Мы были с тобой! Нам было хорошо, в конце концов… Скажи ему!

— Ося!.. — Марина повысила голос, строго посмотрела, подчиняя его взгляд своему. Он послушно обмяк, замолчал.

— Иосиф, ты просил меня приехать. Так вот… Я решила. Хорошо, я навещу тебя. Обещаю. Но только при одном условии — ты сейчас же вернешься в деревню.

Иосиф глядел на нее, обрадованный и уничтоженный одновременно: обрадованной обещанием вернуться. И уничтоженный необходимостью вот так просто их отпустить. Так ликовать ли ему сейчас?

Дальше шли уже вдвоем. Шли молча, но Бобышев, уязвленный неожиданно возникшей интригой, все взглядывал на Марину, словно надеясь, что последуют объяснения. Что она ему сказала? Чего такого наобещала, что Джозеф сразу отстал?

У края леса Бобышев оглянулся — Иосиф стоял недвижно, не отпуская их хотя бы и взглядом. Не зная, как еще уязвить бывшего друга, Дмитрий ускорил шаг, догнал девушку, и после короткой борьбы отнял у нее чемодан. Больше не оглядывался, но чувствовал, как Иосиф с бессильной злобой смотрит вслед — на соперника, уводящего в темный лес его женщину, на черного человека, несущего ее вещи.

Марина же не оглянулась ни разу — словно и не было в эти дни никакой Норенской. Боевой задор прошел, хотелось просто реветь. Господи, зачем только приехала? И зачем следом явился Митя? Это так все усложнило! Раскисшая дорога хлюпала под ногами, и казалось, что не столько шли к Коноше, сколько черное пятно станции, превратившись в воронку, засасывала их в неизведанное, пугающее будущее. Формула ее любви из трех переменных, окончательно запутавшись в цифрах, превратилась в неразрешимое уравнение.

По хлипкому мостику переходили ручей, Митя замешкался, поотстал, раздраженно подумала, — ну и пусть. Захотелось и самой потеряться в этих темных лесах, сгинуть окончательно, скрыться с глаз людских в долгое, терпкое, молчаливое уединение… А не купить ли избушку, где-нибудь в таких же дремучих чащах? Тогда-то ее точно никто не найдет — ни Ося, ни Митя, ни их многоликое окружение, всегда мнящее себя правым.

Митя? Вдруг поняла, что слишком долго идет одна, оглянулась, ища глазами попутчика.

Дмитрий стоял на мостике, нащупывая в кармане тяжесть токарного зубца, взятого в дорогу: что ж, больше не нужен. Где-то глубоко возникло чувство вины, которую, впрочем, покрыл поспешной внутренней ухмылкой: ну не мог заявиться в деревню без «гостинца»! Нет, не мог. Вон у Джозефа какой топор на стене обитал. Дома, не в сенях! Взвесив напоследок сгусток металла, с облегчением его зашвырнул — далеко, в мягкие лапы пробуждающегося к весне ручья. Было чувство, что вот сейчас-то, этим броском, он и прощается с Иосифом по-настоящему. До приезда в Норенскую еще допускал, что когда-нибудь помирятся. Не очень-то верил — но допускал. А как увидел их вдвоем, у грузовика, что-то оборвалось — стало ясно, что не помириться им никогда. Их некогда шутливое поэтическое соперничество превратилось с этого момента в вечную вражду.