Книга Бродский, Басманова, третий, страница 132 – Рамиль Халиков

Но в своих мечтах, пока ехал сюда, ему было бы достаточно и самого малого — узреть божественное отсутствие Марины в его чертогах. Успокаиваясь, понимать, что бегство Марины к Иосифу — лишь мираж, плод его воспаленного воображения.

Но Марина оказалась там. Там.

Точнее, здесь.

Ах, этот горький миг, когда ты видишь свою — или его — женщину вместе с ним! Натешились друг дружкой, улыбаются, и грузовичок стоит на парах, готовый отвести изменницу обратно — к нему, рогоносцу.

Интересно, рассказала бы? Или попыталась бы скрыть?

Обернулся на девушку — Марина смотрела на него, будто и не раскаиваясь — но прежде, чем вскипело возмущение, отвела взгляд, подтянула по себя ноги, сжимаясь в комочек, и теперь выглядела, точно побитая, брошенная в угол кузова собачонка.

До поезда на Ленинград оставалось пара часов. Бобышев стоял перед витриной станционного буфета. Все еще трясло от ледяного кузова машины и словно бы безучастного лица любимой: за всю дорогу не перемолвились ни словом.

Девушка в белом колпаке, стоящая за прилавком, сочувственно следила за его подрагивающим лицом. Вкус малой победы на губах иссяк, а тяжкий кубок поражения еще предстояло осмыслить и испить. Что же будет дальше? Он невольно усмехнулся. В эту минуту он не мог себе ответить и на куда более простой вопрос — какой выбрать напиток. Так что же взять? «Пшеничную»? Или «Столичную»? Банально «Русскую»? Или все равно?

Нет, в этот день было не все равно.

На бутылке с простой голубой этикеткой, что в итоге истребовал у буфетчицы, красовалась значимая, соответствующая моменту цифра 95 % и надпись: «СПИРТ питьевой».

Поллитровый сосуд почти воткнул горлом в граненный стакан. Обжигаясь, сделал несколько глотков. Пока огненный ком летел в желудок, в голове мелькнула — но только мелькнула — мысль, что если влить в себя все 0.5, то это все, смерть…

После буфета отыскал в станционном помещении Марину. Сел, нахохлившись, рядом. Какое странное название — «зал ожидания». Умеют ли ждать женщины? И чего вообще от них ждать? Она взглядывала на него с опаской, словно опасаясь внезапного скандала, но он, постепенно пьянея, молчал, сидел, не шелохнувшись, пока не объявили поезд на Ленинград.

Обустраивались в вагоне — а Бобышев все молчал. Марина начинала посматривать на него уже с тревогой, но он молчал, молчал, лишь иногда с печальной укоризной кривя рот. И лишь после того, как дернулся, набирая ход, состав — что-то дернулось, обрушилось и в его душе. Огненный ком спирта полез наружу соплями и слезами; сжав руки коленями, мерно раскачиваясь, он выбрасывал и выбрасывал ей в лицо слова с вопросительными знаками. Зачем? Почему она так поступила? В чем же он перед ней провинился?

Митя спал — в нелепой позе, наверху, постанывая так громко, что даже привыкший ко многому проводник, проходя по вагону, поглядывал на них криво. Смотрела на его руку, свесившуюся с полки, покачивающуюся, в такт движению поезда, как маятник часов — тик-так, так-так… Понимала — их с Бобышевым время почти закончилось. Заканчивается прямо сейчас, в эти минуты. И пусть по ее вине, но, как ни странно, все, что ощущала сейчас к Мите — холодная ярость.

Только ярость, и больше ничего.

Все эти дни — а тем более ночи — пока была здесь, она испытывала вину перед Бобышевым. Чувство, нараставшее с каждым витком суток, стало почти оглушительным в те минуты, когда Дмитрий объявился в Норенской, и они шли по сумрачной дороге к лесу. И вдруг здесь, в поезде, все изменилось. Вначале даже не понимала, почему, почему в ней так отчаянно бурлит злость — к очевидно невиновному человеку, — но постепенно понимание все же приходило.