Книга Бродский, Басманова, третий, страница 131 – Рамиль Халиков

Оставалось только понять, что делать с дважды изменницей — и хотелось знать, что предпримет сама Марина.

Заметил, что девушка стоит на дороге, ждет.

Спустился с мостков. Казалось, ха-ха, все его рубиконы давно позади, но вот перешел еще один — приблизился к ней нарочито неспешно.

— Что это было? — спросила с тревогой.

Бобышев взглянул вопросительно.

— Ты бросил в ручей, я видела.

— Так, пустяки.

— Митя! — как-то сразу все осознав, укоризненно воскликнула она. Резко развернулась к станции, резко встала через несколько шагов:

— Ты меня поражаешь!

— Я, значит, поражаю? Я — тебя? Значит, вот так?

В груди взмыла ярость, зарокотала, заурчала — непонятный, чуждый гул, испугавший даже его самого. Почему-то обрадовавшись, Марина взглянула на него с надеждой — но тут же стало понятно, что смотрит скорее за его плечо. Оглянулся — уж не Иосиф ли? — но нет, нет: то, что так глупо принял за клокочущую в груди ярость, было гулом мотора нагоняющей попутки.

Грузовик, завидев людей, уже готовился к остановке — но Митя, как пьяный, излишне махая руками, все же выскочил на середину дороги: резко тормознув, шофер высунул голову в окошко, покрыл их матом.

Пассажирское место в кабинке было занято и здесь, полезли в кузов. Сев по разным бортам, ехали молча, из горького пункта А в неизвестно какой пункт Б. До Коноши оставалось километров двадцать, машину мотало на раскисшей дороге. Марина крепко и задумчиво держалась за борт, другой все цепляясь за полупустой чемоданчик, держа его у груди, словно пытаясь от кого-то защититься. Митя же раз за разом пытался встать, подняться, как сбитый с ног, но упорный боец — однако, машину бросало на кочках, и он вновь оседал у своего борта.

На спокойном участке дороге все же удалось утвердиться на ногах. Зачем-то сняв шапку, держа ее в сжатом кулаке, он вглядывался вдаль, — подставляя лицо местным ледяным ветрам, зажимая губами смутную тень улыбки.

Смотрела на него украдкой, удивленно. О чем сейчас думает, чему улыбается?

Словно силясь сбросить с плеч ужас настоящего, он вспоминал недавнее прошлое. Самые последние дни. Вспоминал, как ехал в Норенскую, и тело порой пронзало благостной молнией надежды — а вдруг? Ну а вдруг Марина не там? Глупо на это надеяться, но все же? О, как прекрасно бывает оказаться в подозрениях неправым! И встретил бы он тогда здесь Иосифа в его нелепо-опереточном колхозном прикиде, одинокого, несчастного. И тот, наверное, удивился бы: что делает здесь Деметр? И стояли бы они друг против друга, перекидываясь осторожными взглядами…

И тогда, может, он бы и попросил прощения — ведь иначе зачем приехал? Требовалось объяснение. Смешить, а точнее радовать бывшего друга историей пропавшей Марины он бы точно не стал. Может быть даже Джозеф, как встарь, пригласил бы в свое жилье… И возможно, удалось бы тогда сломать тот крепкий лед, стоя на котором, в год 1964-й, он поцеловал его женщину… Лед, который не растаял по весне, а лишь разросся, превратился в ледяную гору, которая разъединила, развела друзей навсегда.

Но нет, нет. Машину повело на ухабе, улыбка слетела с уст, Бобышев крепче оперся о покатую жесть метала. Нечего и мечтать — этот лед не сломать никогда.

Иосиф не простил бы его и не простит. А он не стал бы просить прощения — и не будет.