Книга Бродский, Басманова, третий, страница 34 – Рамиль Халиков

Марина смотрела на собеседницу: легкая безуминка во взгляде, и более — во влажной улыбке. Отчаянность ее облика по-своему сейчас трогала, влекла.

— Ведь если действительно любит — нельзя, нельзя так с любимым человеком! Скажи ему: ведь и Иосиф — а какой кремень был! — даже он передумал. Даже он жениться решил…

— А если не выйдет? Знаешь, послушала тебя — и мне страшно.

— Почему это?

— А если не любит? Притворяется? Чужому человеку легче в правде открыться. Разоткровенничается — и выложит всю подноготную. И что мне тогда тебе говорить? Правду? Или лгать? Я не могу — не терплю лжи, тем более в делах сердечных…

Диана смотрела на нее в долгой паузе, ошарашенная мыслью, которую гнала от себя — что Яков, возможно, и не любит ее вовсе. После расплакалась, ткнувшись лицом в ее тулуп. Марина попыталась успокоить девушку, набрасывая наспех фальшивые слова:

— Хорошо, я поговорю, поговорю с ним. Конечно же любит, я вижу это, чувствую…

— Правда?

— Абсолютная.

Кажется, им обеим стало жарко в этих тулупах. Марина бережно оттирала соседке лицо от слез и ругала себя, бесхребетную — ну вот зачем она ввязывается? Что она скажет Виньковецкому, этому, судя по всему, чурбану бессердечному? И ведь действительно — всякое можно услышать в ответ.

4.

Прошла неделя совместного проживания под одной крышей, а с пресловутым «Джейкобом» они еще были на «вы», и Марине это нравилось. Так было проще: ведь не друзья же и не будут. Быстрый переход на «ты», предприми тот попытку, покоробил бы (Динка не в счет. Динка — это Динка); и ведь на деле это даже отдаляло. Есть что-то неприятное в искусственной попытке сближения — быть на «ты» с человеком, который тебе не близок. И уже не станет: отношения были испорчены скоропалительным переходом как бы к близкой, но, по сути, к поверхностной дружбе.

А вот безопасное «вы», напротив, расслабляло; уютно, незаметно, понемногу, но это сближает — если конечно, человек пришелся по нраву. А Яша, серьезный, рассудительный, ей, несомненно, нравился… И казалось, что пока они на «вы» — разговор, обещанный Дине, будет наладить проще, проще.

Вот только он все никак не начинался.

Несколько дней не понимала, как вообще может исполнить свое опрометчивое обещание. Как подступиться к Виньковецкому? С каких слов начать? Что она ему скажет? «Ваша Диана — прекрасная девушка, не желаете ли, Яков, взять ее в жены»?

Динка периодически прорывалась на дачу, кидала вопросительные взгляды. Марина делала знак — нет, еще не поговорила.

В вечер новоселья Динка вернулась со двора распухшая, зареванная — и внезапно размякшая. Будто бы наконец опьянела — с опозданием в час или два, когда прочие начинали уже трезветь. На расспросы возлюбленного отрицательно мотала головой, лезла обниматься, через спинку сиденья, Виньковецкий едва успевал уворачиваться от ее мокрых поцелуев.

После этого случая Яков словно огородил свою девушку от Марины, и опекал плотно, поговорить наедине почти не получалось. Общались только на публике. Марина чувствовала, как Дина благоговеет, трепещет перед любимым, — ведет себя, словно провинившаяся его тень. Перед отъездом она снова взглядывала на Марину, уже умоляюще, и та снова делала знак: да, поговорит. И решительно не понимала, как. Прокручивала в голове возможные первые фразы — получалось рыхло, беспомощно.