Книга Бродский, Басманова, третий, страница 35 – Рамиль Халиков

Но вот этот день настал: оттягивать дальше нельзя. Сейчас или никогда. Остались на даче с Джейкобом одни, нужно было лишь найти повод завязать разговор… Виньковецкий приехал рано, привез из города свежих «пластов», и теперь с нижнего этажа доносились визгливые голоса негритянских певиц, похожие более на писк гигантского комара.

С холодеющим сердцем спустилась вниз. Яков сидел на диване, с раскрытым томиком в руках. И кажется, проще было бы начать с музыки, но начала с книг. Кивнула на римский профиль какого-то патриция, чтение лежало на столе:

— Ваше? Готовитесь к чему-то?

— Нет-нет, — ответил Яков. — Все это исключительно в целях самообразования. Могу и вам дать почитать!

Отказалась. Возникла пауза, лавиной размножилась в продолжительное молчание. Почти паникуя, Марина ляпнула первое, что явилось в голову:

— Пришла к вам за прощением.

— И за что же?

— На днях картошку пережарила…

Вообще это было правдой. У нее было что-то вроде дежурства, готовила то немногое, что могла, из того немногого, что нашлось на кухне. Кулинарный выход не удался — простейшее блюдо было бездарно провалено. Правдой было и то, что Виньковецкий ей сейчас не поверил, смотрел на нее внимательно, оценивая, что стоит за выпавшей из нее фразой.

— Не знаю, как это вышло. Только что была сырая, а вдруг уже угольки, — продолжала Марина, чувствуя, что пламенеет. Вышло глупо, вышло бездарно — ведь фальшивит. Уж лучше закончить беседу да подняться наверх. Но разговор все ж свернул на нужную колею — и инициатором был Яков. Вот только заговорил не о своих отношениях с Киселевой, а об их с Иосифом: и вряд ли Бродский его об этом просил. Впрочем, зашел Виньковецкий издалека — и настолько, что до нее не сразу дошло, к чему собеседник ведет.

— Знаете, а мне даже понравилось.

— Понравилось что?

— То, как безжалостно казнили вы картошку.

— Но почему?

— Умелая женщина у плиты — это как… — он улыбнулся: — Словно бы сирены в скалах ведут свою песнь!

— Причем здесь сирены?

— Не обидитесь? Рыба рыбе рознь, знаете ли… — Он сделал паузу, словно размышляя, продолжать ли — и сделал это решительно: — Вот сидишь на кухне с красивой женщиной, и от тебя требуется источать галантность, несмотря на всякие там вчерашние угольки, изрекать нечто витиеватое. А хочется солдатской прямоты.

— Что ж, валяйте!

— Для Оси вы черная дыра, та самая сирена со скал… Погибель! Вот что я вам скажу, должен был сказать. — Продолжая застенчиво улыбаться, он говорил жестко: — Домашняя еда, семейный уют — этим женщины и завлекают нас в самые глубины брака. Сирены, одно слово. Чтобы мужчина, как бы талантлив ни был, сгинул в его пучинах.

Помолчал, взглянул на нее оценивающе, добавил:

— И вот для Иосифа — вы и есть та самая гибельная его цель.

— Постойте. Несмотря на мои угольки? Да любой от меня отшатнется за такое.

— Так в вас другой огонь тлеет, вы другими песнями его влечете. И, кажется, Осю ничто уже не спасет. Он сейчас на корабле, на самом его носу, он жадно глотает морской воздух, а его посудина мчится на полных парусах к вашим скалам.

— Вот, значит, как вы обо мне думаете.

— Да, — просто сказал он. — Но вы — погибель не столько его самого, сколько его таланта. Знаете, не собирался вам этого говорить, и в мыслях не было, но рад что сказал. Даже полегчало.