Книга Бродский, Басманова, третий, страница 64 – Рамиль Халиков

— Тициан, Мэри, при всех его прочих достоинствах, с сюжетом работал довольно топорно, — с некоторым чувством превосходства вещал Иосиф. — Обрати внимание, голая женщина здесь написана с горстью монет, в нее брошенных. Не кажется ли тебе это странным?

— Что же здесь странного?

— Да ведь это гимн проституции! Рембрандт, заменив монеты на поток света, определенно с тем мифом сработал тоньше.

— Проституция на этой картине ни при чем.

— Боюсь, лишь только потому, что тициановская Даная — настоящая уродина. Ты только взгляни на этот оскал. Я б не поделился с такой и монеткой, а тут целый поток. Все спрашиваешь себя — сойдет ли на такую Зевс?

— Так ведь сошел.

— Вот здесь — не верю. И совершенно непонятно, почему девица взирает сейчас на служанку.

— Сказанное тобой, на самом деле, высшая похвала художнику. Это значит, ты погрузился в картину, воспринимаешь происходящее как реальность.

— Хорошо, погрузился. Погрузился и не понимаю — почему? Почему? К ней сам громовержец лучом, а она уставилась на старуху.

— Возможно, она взирает на нее, как на досадливую помеху.

— Чему? Столь желанному сексу? Ты думаешь? Тогда, как минимум, она похотлива. Тоже минус. В блудливых женщинах есть своя яркость, но все же минус. И вообще, в этом вопросе, в голове у художника чехарда какая-то. В двух вариантах своей Данаи, мадридском и венском, Тициан изобразил ее смотрящей на монетный дождь. В неапольском она взирает на прекрасного Купидона. И только у нас — на безобразную служанку…

— Хорошо. Товарищу Бродскому рембрандтовская Даная понравилась более остальных. Так и запишем.

— То-то же.

— Стоит заметить, с сюжетом работали не только Рембрандт и Тициан.

— Стоит заметить, я в курсе. Вообще, если расширить географию нашего спора, и совершить виртуальный визит, скажем, в Бордо — а для Зевса это было бы не сложно — я бы, безусловно, выделил Данаю Дюрана.

— Каролюса-Дюрана?

— Его самого.

— Почему?

— Его девица будто с тебя срисована.

Взглянула на него удивленно.

— Нет, я не о внешности — тем более, и лица-то почти не разглядеть… Но сама поза, в которой она возлежит: это ты. И да, ее взгляд. Она тоже смотрит куда-то в сторону — точно не на Зевса… — Помолчал и добавил, уже с холодком, с укоризной. — Вот так же, в последние дни, смотришь на меня и ты — всегда словно вскользь.

Ответила вполне серьезно:

— Неправда.

— Но это так. Я же чувствую. Будто бы что-то замыслила.

— Что именно?

— Не знаю. Но взгляд твой от меня ускользает. Понимаешь, да?

Впрочем, она его понимала. В последнее время ей стало тяжело рядом с Иосифом — он был прав в музее, по-своему прав. Неужели и в самом деле учуял ее замкнутость, отстраненность последних времен? Неужели — зрит мимо?

Если задуматься, в первый раз эта тяжесть возникла именно весной, как вернулись из Комарово. Может быть, даже раньше — в их последние дачные деньки, уже пропитанные запахом талого снега. Перед отъездом вдруг как-то яро взыграла в ней плоть, запирались на тощую щеколду в комнатке наверху, и она обрушивалась на него бабьим, страстным водопадом. Иосиф умудрялся острить на эту тему: «Это все от зимы. Холод, баба в избе жмется к мужику ближе. Вот сойдет снег — сойдет и твоя любовь ко мне». Но даже во вкусе тех поцелуев начинала уже ощущаться тяжесть — и тяжесть явная, — источник которой понимаем был плохо.