Книга Бродский, Басманова, третий, страница 65 – Рамиль Халиков

И только после реплики Оси — «ты что-то замыслила» — Марина поставила этот вопрос ребром уже перед собой. И ясно стало: беседы с Ахматовой не прошли для нее даром. Все эти вкрадчивые разговоры о том, что художнику нужна боль. Ядовитые мысли о высшем предназначении женщины в судьбе поэта — которое недоступно пониманию и принятию обывателя, но лишь немногим, избранным… Эти мысли ухитрялись ветвиться и разрастаться в голове, как плющ — поначалу и не замечаешь, но вот уже объята ими. Мысли, которые силилась забыть — но, как оказалось, они-то хорошо ее помнят. Они живут с ней, они уже в ней, разгораются только ярче, и вот ты уже вся в этом пламени. Как там сказал Иосиф: «В блудливых женщинах есть своя яркость?»

Должна ли она будет сделать то, на что намекала Ахматова? Должно ли ей отдать свои чресла другому? Светел ли, темен ли луч, что так зримо явился пред ней? Должна ли принять этот свет, должна ли дать любимому боль — чтобы смог ее воспеть?

Вопросы роились, множились, было дурно, тяжело от этих облепивших голову мыслей… И главное, самый важный вопрос — действительно ли это так нужно Бродскому? Не сошла ли с ума старуха Ахматова? Не сошли ли с ума они обе?

И если только предположить, то вот важный вопрос: с кем ей возлечь? Ведь этим человеком не может быть первый встречный, а лишь тот, измена с которым поразит Осю в самое сердце. Знавала в его окружении разных. Вот крупный, поверхностный балагур, видящий мир сквозь линзу своих фантазий. Вспоминалось, как говаривала подружка Норка: «Смеяться его шуткам могу, но лечь к такому в постель — увольте». Отвергала и кандидатуру другого — изнеженный, романтичный, глубоко в себе — и даже не поэт, а поэтенок. Кажется, даже влюбленный в нее — ловила на себе его терпкие взгляды — а это минус, минус… Он нерешительный, наконец, напрочь лишен цинизма, без которого в этой ситуации не обойтись. Начнешь игру, подаришь ему поцелуй — взглянет на тебя с ужасом. Как увидишь саму себя в его глазах, все его отвращение к тебе — так и пойдет задуманное прахом.

Нет, нет. Ведь она и сама — на грани, в смятении. Это должен быть умный, харизматичный, в меру циничный любитель юбок. Тот, кто уверен в себе, человек, что способен унять и свою и ее дрожь. Тот, наконец, кому хватит духу перешагнуть как через дружбу, так и через ее сопротивление — если она в последнюю минуту даст слабину.

И, кажется, уже понимала кто это будет. Понимала и принимала — прости, Бобышев — с отвращением.

Конечно, она сыграет с ним втемную. Никогда и ни за что ему не узнать, какая роль и в каком спектакле ему уготовлена. Только вдвоем и смогут дать Бродскому ту самую, завещанную Ахматовой, боль.

И все же, все же — дадут ли? Все ее думы об этом продирались через частокол «если», столь многочисленных, что, казалось, они стоят стеной до самого горизонта.

В какие-то моменты она находилась не просто в раздрае — но в настоящем раздвоении. Пока одна ее часть с трепетом примеряла на себя прозрачное платье изменщицы, другая была уверена — блудливая пора пройдет. Ведь стоило лишь представить измену в плотских деталях — как все в ней охало, изумлялось, не верило, что эта тропинка может завести так далеко. Фантазии, фантазии — и схлынет само собой. Была почти уверена, нужно лишь время. Да, именно так — время расставит все точки, и дурман ярых дум, ее обуявший, дурман, где она распластана под другим, непременно отступит.