Книга Бродский, Басманова, третий, страница 66 – Рамиль Халиков

2.

Ночью Марину затребовал телефон — далекий, грубый, так некстати ворвавшийся в сон. Вскочила в полусне, ворвалась босиком, тонконогая, на цыпочках в прихожую — казалось, звук раздается из нескольких углов одновременно. Вроде и знаешь, из какого, но все равно растеряна, стараешься угадать, добраться до него прежде, чем он кого-то разбудит. Нащупала наконец в темноте аппарат — в уверенности, что звонок адресован именно ей.

— Да? Слушаю?

Но ответом — лишь выразительное, емкое молчание.

— Говорите же? — сказала хрипловатым чужим голоском. Фраза мягко скакнула куда-то в ночь, растворилась в тишине — и снова молчание. Стояла, подрагивая, покачиваясь — нет, не проснулась толком. Что-то здесь не так. Не так. Словно сон во сне. Кто этот абонент, хранящий тишину на другом конце провода? Почему не отвечает? Хотела уже положить трубку, но аппарат, наконец, ожил:

— Я знаю, что вы не Нора, — сказал мужской голос. — И как же здорово, что не Нора! Марина, здравствуйте.

Только тут окончательно опали шторки сна и на нее сошла реальность: она не дома. Она ночует у верной Норки. И телефон трезвонил, конечно, не ей — но ведь сорвалась вихрем с гостевого дивана. Да что на нее нашло?!

— Так вам позвать Элеонору?

— Нет-нет, — голос закашлялся, засмеялся. — Мне оставить вас!

Кажется, только сейчас до нее и дошло, кому принадлежат эти мягкие интонации: Бобышев. Знала, что в прихожей одна, и все же возникло желание оглянуться — не подслушивает ли кто. Словно ответом, в прихожей явилось сонное лицо Норы. Марина замахала рукой — это меня. Прижала ладонь к груди: прости, прости. Помаячив секунду в недоумении, подруга исчезла.

— Здравствуйте, Дмитрий, но…

— Узнали? — перебил ее Бобышев. — Простите, это была плохая затея. Звонить в это время, в эту квартиру. Знаю, что разбудил. Я положу трубку…

— Хорошо, — сказала она, — хорошо.

Однако, никто из них трубку не клал, она слышала его дыхание — и ощущала свое. Пауза затянулась:

— Говорите же, Дмитрий… Что случилось?

Заговорил сразу же, возбужденно:

— А случилось прекрасное, Марина! Просто замечательное событие.

— И славно. Какое же?

— Жена выгнала из дому. Расстались окончательно.

Помолчала, соображая.

— Господи, как же так? Сочувствую…

— Сочувствуете? Нет, порадуйтесь за меня. Ночью выставила за порог — но в каком-то смысле я даже счастлив.

— А за что?

— За поэзию, Марина, за поэзию!

— Не понимаю.

— Рылась в карманах, нашла несколько бумажек…Стихи!

— И все?!

Помолчал, будто раздумывал, говорить ли, добавил веско:

— Марина, не просто стихи — любовные послания. Посвящены одной прекрасной, удивительной девушке.

— Вам следовало бы быть осторожнее.

— Я не мог осторожнее. Я не мог осторожнее, — сказал беспокойно, дважды, с нажимом. — Эта девушка — она… Хотя нет, вы правы. Вы конечно же правы. Следовало быть внимательнее. А я беспечно оставляю стихи в карманах, сейчас — этот звонок, не туда и туда одновременно… — Он засмеялся, счастливый. — Какой же я осел.

Марина улыбнулась в ответ — но только потому, что эту улыбку никто не увидит:

— Подите, выспитесь. Завтра все придет в ином свете.

Саркастически рассмеялся:

— Вероятно. Скамейки здесь, на вокзале, жестковаты, но попробую.

— Что вас занесло ночью на вокзал?!

— Вышло неудачно: домашние оказались на даче. Обзвонил друзей — безрезультатно, у всех какие-то обстоятельства… И тут мне вспомнилось о нашей славной Элеоноре.