Книга Сакура в его ладонях, страница 119 – Ника Летта

Мы спорили, дразнились, иногда целый час не разговаривали друг с другом. В детстве такой час казался семейной катастрофой. Потом один из нас спрашивал:

— Есть будешь?

На этом война заканчивалась.

Когда я впервые принесла домой плохую оценку, мне казалось, что жизнь закончилась. Весь вечер я просидела на веранде, глядя во двор.

Хару вышел позже и сел рядом. Он не торопил меня с разговором. Другие обычно старались сразу подобрать нужные слова, а Хару мог дождаться, пока я заговорю сама.

— Я глупая, — сказала я.

— Нет.

— Тогда почему четыре?

Он задумался с такой серьёзностью, словно решал вопрос государственной важности.

— Наверное, сегодня пятёрка понадобилась кому-нибудь другому.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Их же не может быть бесконечно много.

Несколько секунд я смотрела на него, а потом рассмеялась.

— Очень странное утешение.

— Помогло?

Я подумала.

— Немного.

Хару кивнул, удовлетворённый ответом.

Тогда я ещё не замечала, насколько привыкла к его постоянному присутствию. Хару был рядом каждый день, и воспоминание о мальчике, который когда-то сидел в классе без сумки, родителей и дома, куда можно вернуться после уроков, постепенно отдалялось.

Теперь ему было куда возвращаться. В наш дом. Хару был моим братом. Так я отвечала каждому, кто спрашивал о нём, и долгие годы мне не приходило в голову, что однажды этого слова нам не хватит.

Япония, 1971 - 1979 годы

Хару

Годы прибавлялись один за другим незаметно, и порой Хару не мог вспомнить, когда закончилось очередное лето.

Дом Сато уже давно стал его домом.

Хару знал, куда мать убирает хорошие чашки, предназначенные для гостей, какую половицу ночью лучше обойти и в каком ящике отец хранит инструменты, каждый раз уверяя окружающих, что там «полный порядок».

По утрам дом наполнялся запахом мисо, горячего риса и свежей газеты. Отец первым занимал место за столом, раскрывал её и через несколько минут неизменно находил причину для возмущения: политики, цены, бейсбол или прогноз погоды.

Мать ставила перед ним чай.

— Опять всё плохо?

— Хуже.

— Тогда ешь, пока не остыло.

Саюри приходила последней — растрёпанная, с одним застёгнутым носком и лицом человека, которому утро нанесло личное оскорбление.

— Молоко, — напоминала мать.

Саюри садилась за стол.

— Помню.

Через несколько секунд Хару ставил стакан возле её руки. Саюри переводила взгляд с молока на него.

— Я сама собиралась.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— То и значит.

Она прищуривалась. Хару продолжал есть. За несколько лет он освоил одно вполне человеческое удовольствие: раздражать Саюри ровно до той степени, когда она начинала спорить, но ещё не хваталась за предметы потяжелее.

Эту границу он обычно чувствовал безошибочно. Однажды всё же просчитался и получил по голове свёрнутым полотенцем. Отец смеялся минут пять. Мать сказала, что оба ведут себя как дети.

Хару не уточнил, что технически от него столько лет добивались ровно этого.

Дни, проведённые в семье Сато, он давно перестал считать. Поначалу мать спрашивала, понравился ли ему ужин и достаточно ли тёплое одеяло. Со временем вместо вопросов появились замечания за мокрые носки.

Однажды отец наблюдал, как Хару чинит расшатавшуюся створку ворот, и бросил матери: