Книга Хулиганка для нага, страница 133 – Алиша Михайлова

Его пальцы, до этого неподвижно лежавшие поверх моей ладони, чуть сжимаются. Я чувствую это — лёгкое, почти невесомое давление, от которого по руке бегут мурашки.

— Ты — та, кого я не хочу терять, — говорит Сайхан, и голос его звучит иначе, чем обычно. Ниже. Тише. Без иронии. — В моём мире этого достаточно. У нас не говорят… других слов.

— А в моём мире, — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Когда хотят, чтобы кто-то остался навсегда, ему говорят, кем он будет. Любимой. Женой. Родным человеком. А не просто дают титул и земли, будто откупаются.

Он смотрит на меня долго, не мигая. Во взгляде — что-то, чего я не умею читать. Какая-то внутренняя борьба, спрятанная глубоко, под слоями императорской выдержки. Чешуя на его плечах чуть темнеет, будто по ней прошла тень, и я вижу, как желваки на скулах сжимаются — раз, другой, — выдавая то, что он не хочет показывать.

— Я не откупаюсь, — произносит он наконец, и в голосе прорезается та самая сталь, которую я слышала в первый день, у бассейна. — Я даю тебе то, что имею. То, что умею давать. Титул Ассари — это не просто статус. Это место рядом. Не позади, не в гареме, не среди прочих. Рядом.

— Но кем? — я не отступаю. — Рядом — это как? Как советница? Как друг? Как женщина, с которой ты спишь в этой повозке без окон, а потом возвращаешься в свои покои, а я — в свои?

Он резко выдыхает — коротко, с присвистом, почти шипением. Хвост за моей спиной дёргается, сбивая с подушек какую-то кисточку, и та летит на пол, подпрыгивая по ковру. Я вздрагиваю, но не отвожу взгляда.

— Ты хочешь, чтобы я сказал слова, которых нет в моём мире, — говорит он. — Я не человек, Мия. Я не говорю. Я делаю.

— Тогда сделай так, чтобы я поняла без слов, — шепчу я, чувствуя, как голос срывается. — Я не прошу стихов. Просто… дай мне понять, кто я тебе.

Он поднимает руку и касается моего лица. Пальцы скользят по скуле — тёплые, сухие, с едва ощутимой шершавостью у костяшек. Задерживаются у виска, прямо там, где бьётся жилка. Заправляют выбившуюся прядь за ухо. Медленно. Очень медленно. Я задерживаю дыхание.

— Ты — та, ради кого я готов нарушить собственные правила, — говорит он тихо. — Чьё имя я хочу произносить каждый день. Не как император. Как… просто Сайхан. И кого впервые за триста лет я не хочу отпускать. Никогда.

Он замолкает. Его большой палец замирает на моей скуле, прямо под глазом, где кожа тоньше всего. И в тот же миг хвост, всё это время расслабленно лежавший у моих ног, обвивает лодыжку туже — одним плавным, необратимым движением.

— Этого достаточно?

Я молчу. Потому что сказать — значит выбрать. А я не готова. Он не произнёс тех слов, которые в моём мире говорят мужчины, когда хотят, чтобы женщина осталась навсегда. Но он сказал то, что в его мире, возможно, весит больше любых признаний.

И я не знаю, как к этому относиться. Одна часть меня хочет закричать, вцепиться в его плечи, тряхнуть: «Этого мало! Скажи, что я твоя женщина, что любишь, что не представляешь жизни без меня — просто, по-человечески, без этих змеиных недоговорок!» А другая — тихо, очень тихо, едва слышно — шепчет где-то глубоко внутри: «Он только что сказал тебе это. Просто на своём языке. Ты слышишь?»

И от этого шёпота страшнее всего. Потому что если я приму его правду, то мне придётся отказаться от своей. А я пока не знаю, готова ли.