Книга МУР 1951, страница 49 – Сим Симович

Здесь заканчивалась парадная столица высоток и гранитных набережных. За полотном окружной железной дороги начиналась Марьина Роща — темное, кривое и опасное чрево города, жившее по собственным, неписаным законам уголовного средневековья.

Узкие, немощеные проезды между покосившимися деревянными бараками и глухими заборами утопали в черной раскисшей грязи, прихваченной по краям тонким ледком. Никаких электрических фонарей здесь не водилось: редкие керосиновые лампы тускло чадили за занавесками низких окон, да из щелей закрытых ставней тянуло печным дымом, кислой капустой и дешевым самогонным первачом. Из темных подворотен то и дело доносился приглушенный собачий лай, а навстречу попадались лишь редкие, крадущиеся тени в ватниках и надвинутых на глаза кепках-малокозырках, шарахавшиеся от встречного прохожего к глухим стенам дровяников.

Платонов надвинул кепку на самый лоб, закрывая рубец на виске, чуть опустил плечи и зашагал вразвалочку, копируя тяжелую, неторопливую походку бывалого лагерного сидельца, вернувшегося на родные пепелища. Руки в карманах пальто надежно сжимали ребристые выступы чугунных кастетов, а взгляд сканировал каждый угол, каждую кучу строительного мусора и черные провалы сараев.

Стрелецкий переулок представлял собой глухой тупик, упиравшийся в высокий дощатый забор товарной ветки.

В самом конце проезда, под сенью двух старых корявых тополей, темнела приземистая бревенчатая постройка с выбитой фанерной вывеской «Пиво — Воды. Бакалея». Двери заведения были наглухо заперты на висячий кованый замок, но сквозь узкую щель в ставне пробивалась тонкая полоска неверного желтого света.

Алексей подошел неслышно, ступая по влажной глине, и приник глазом к щели.

Внутри маленькой каморки, заваленной пустыми пивными бочками и ящиками из-под мутных бутылок, царил полнейший разгром. На полу валялись осколки разбитых кружек, опрокинутый деревянный прилавок и разорванные картонные коробки. На влажном дощатом настиле возле бочки темнела широкая, еще не просохшая лужа, в которой плавала одинокая гильза от папиросы «Беломор» с характерным, знакомым приплюснутым мундштуком.

Грач был здесь. И ушел он отсюда явно не по своей воле.

Опер обогнул лавку, нащупал ногой приоткрытую низкую дверь черного хода, ведущую на задний двор, и замер у порога, вдыхая стылый воздух. На свежей снежной каше у крыльца отчетливо читались глубокие следы нескольких пар тяжелых яловых сапог с подковами и волочащиеся борозды — кого-то крепко держали под руки и тащили волоком в сторону заброшенных складов старой скотобойни.

А чуть дальше, в пятидесяти метрах по переулку, из полуподвала старого кирпичного флигеля с заколоченными окнами доносились глухие, пьяные звуки надрывной гармони и гортанный, хриплый воровской хохот. Над железной дверью флигеля на ржавой проволоке сиротливо покачивался жестяной указатель с тремя намалеванными суриком топорами — знаменитая на всю Москву малина «Трех топоров», куда даже конные патрули милиции предпочитали не соваться без роты автоматчиков.

Алексей сплюнул под ноги, поправил под пальто рукоять нагана и решительно шагнул в темную пасть переулка. Спектакль начинался, и права на фальшивую ноту у него не было.

Железная кованая дверь, обитая поверху драным войлоком и полосами кровельной жести, сидела глубоко в земляном откосе старого флигеля, словно вход в заброшенный пороховой погреб. Из узкой отдушины над притолокой вместе с сырым жаром выбивался густой угар: смесь ядреного самосада, прелого тряпья, горелого сала и кислого, сивушного духа самогона-первача, от которого мгновенно начинало першить в горле.