Книга МУР 1951, страница 52 – Сим Симович

— Значит, мужика в плаще при тебе паковали? — негромко спросил Каленый, крутя в пальцах стопку.

— При мне, — твердо кивнул опер. — Шустрый такой, смуглый, зубы скалил до последнего, пока его монтировкой не успокоили. Орали еще что-то про легавого шпиона, который под Горбатого нос сует.

Каленый глухо, хрипло рассмеялся, откинувшись на спинку шаткого стула:

— Легавого, говоришь… Надо же, не соврал Косой. Значит, поймали-таки петровского засланца. Этот пес из МУРа третьи сутки вокруг наших хат кругами ходил, осведомителей щупал. Думал, самый умный, фронтовик хренов. Горбатый за ним личную команду отправил, чтоб по-тихому упаковали и концы завязали.

— И где он теперь? — как бы между прочим, с равнодушной ухмылкой бросил Алексей, доставая из кармана коробок спичек. — В Яузу спустили под лед?

— Рано ему под лед, — осклабился смотрящий, наливая себе из четверти мутной жидкости. — Горбатый велел до полуночи придержать. Паренька в дальнем дровянике за бойней привязали к столбу, чтоб остыл малехо перед допросом. Сам бугор с товарной станции подъедет, поспрашает легавого, кто его на заводскую полуторку навел, а уж опосля — перо под ребро и в топку паровозную. У Горбатого разговор короткий.

Внутри у Платонова все похолодело, но внешне лицо осталось неподвижной маской бывалого урки. Костя был жив, но счет шел буквально на часы.

— Круто у вас тут дела вершатся, — хмыкнул Алексей. — Мне до ваших разборок с ментами дела нет, своя шкура дороже. Пусти к печке погреться, Каленый. За постой заплачу, не нищий.

Опер небрежно сунул руку в боковой карман и выложил на сальное сукно стола тяжелый серебряный портсигар с гравировкой «За освобождение Варшавы», захваченный утром из квартиры. В тусклом свете керосинки металл блеснул благородным матовым сиянием.

Глаза авторитета хищно блеснули. Он протянул узловатую ладонь, взвесил вещицу на пальцах, щелкнул пружиной замка и удовлетворенно крякнул:

— Чистое серебро, золотников восемьдесят, не меньше… Ладно, Сапер. Вижу, парень ты тертый, правильный. Садись вон в угол к бочке, держи шкалик да картохи миску. Отдыхай до полуночи. А как менты с бульваров снимутся — проваливай на все четыре стороны.

Платонов коротко кивнул, взял миску и неторопливо пошел в полутемный угол за печью. Дорога к логову, где держали Грача, была ясна: дальний дровяник за старой бойней. Оставалось выждать удобный момент, тихо покинуть эту воровскую преисподнюю и вытащить напарника из петли до того, как на стрелку заявится сам Горбатый.

Сивушный чад в подвале «Трех топоров» с каждой минутой делался все плотнее, оседая на губах липкой маслянистой пленкой.

В дальнем углу, где в чаду керосинок резались в карты, вспыхнула короткая пьяная перебранка. Одноглазый шулер в засаленном пиджаке с визгом обвинил соседа в передергивании колоды, и тот без лишних предисловий приложил спорщика глиняной кружкой по переносице. Загремели опрокинутые скамьи, девки завизжали дурными голосами, а сидевшие рядом урки с радостным гоготом кинулись разнимать драчунов кулаками под ребра. Каленый, не поднимаясь со своего места, лишь лениво махнул тяжелой рукой с золотыми перстнями, отправляя подручных навести воровской порядок в зале.

Лучшего момента для ухода нельзя было и придумать.