Книга МУР 1951, страница 50 – Сим Симович

Прежде чем спуститься по скользким ступенькам, Алексей остановился в тени раскидистого вяза и заставил себя переломить офицерскую стать. Армейскую выправку, привычку держать подбородок и расправлять плечи следовало закопать глубоко внутрь, иначе первый же опытный карманник у входа расшифрует его за пять секунд. Сыщик ссутулился, втянул шею в поднятый воротник бостонового пальто, надвинул кепку на самый нос так, чтобы свежий багровый шрам на виске выглядел не милицейской отметиной, а следом бандитской заточки или осколочной царапиной. Руки в карманах легли на холодные ребристые кастеты, а наградной трофейный портсигар переместился в правый боковой карман — на случай, если придется платить за вход не свинцом, а чистым серебром.

Ступени под ногами чавкали подмерзшей глиной. Опер подошел к двери и трижды, с оттяжкой, ударил костяшками пальцев по жестяной обшивке: раз тяжело, два коротко и следом еще один глухой толчок ногой в нижний угол.

За войлоком на секунду смолкли хриплые переливы гармони. Послышался визг ржавой задвижки, в узкой смотровой щели блеснул единственный мутный глаз, и чей-то сиплый, сорванный голос прокаркал:

— Кого там черти крутят? Нету тут нихера, закрыта лавочка для чужих. Греби отсюда к вокзалу, пока бока целы.

— Не лай, привратник, соплями подавишься, — лениво, с хрипотцой и той особенной лагерной растяжкой, которую Алексей за последние дни намертво впитал из рассказов Грача, процедил старлей. — Свои топчутся. От Косого я, из третьего Стрелецкого. Менты у пивной кипиш подняли, по переулкам облава с собаками шастает, мне перекантоваться надо пару часов, пока легавые не рассосутся. Пускай, говорю, пока перо в бок не поймал за пустой треп.

За дверью помолчали, взвешивая на слух незнакомый говор и упоминание пивной. В щели мелькнул кончик сального картуза, затем щелкнул массивный засов, и тяжелая створка со стоном приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.

— Заходи, коль не шутишь, — буркнул привратник, низкорослый горбун с изуродованным оспой лицом, прятавший за спиной тяжелый кусок водопроводной трубы. — Руки из карманов вынь, да поживее. Шмонать не стану, но если с душком завалился — пацаны прямо у порога шкуру спустят.

Алексей шагнул внутрь, и тяжелая железная дверь тут же глухо захлопнулась за его спиной, отрезав звуки ночной Москвы.

Малина «Трех топоров» занимала огромный, со сводчатыми кирпичными потолками подвал бывших купеческих складов, разделенный полуразрушенными перегородками на несколько темных берлог. Под низкими сводами клубился такой плотный табачный чад, что фитили керосиновых ламп «летучая мышь», развешанных на ржавых крюках, казались крошечными оранжевыми каплями в тумане.

Вдоль сырых стен, по которым сочилась влага, тянулись длинные дощатые столы, сбитые из неструганых ящиков. За ними сидела самая отборная, яростная накипь послевоенной столицы: беглые лагерники в вылинявших ватниках с сорванными номерами, вокзальные щипачи в парусиновых брюках, фальшивомонетчики, инвалиды без ног на деревянных каталках с подшипниками и раскрашенные дешевыми румянами девки в плюшевых жакетах. В дальнем углу резались в терц, яростно шлепая засаленными картами по доскам под аккомпанемент одноногого гармониста, тянувшего заунывную блатную «Мурку», а на заваленной тряпьем конторке в центре подвала стояла батарея мутных четвертей с самогоном и блюда с вареной мерзлой картошкой да воблой.