Книга Ателье на Петроградской для опального дракона, страница 95 – Камелия Найт

— Здесь тянет, — говорит он и касается проймы.

— Я вижу. Шов перенесём ниже.

— До пятницы успеете?

— Если Никитин перестанет защищать идеальный результат лаборатории.

— Я защищаю график, — бурчит тот.

Куртка получает красную бирку и остаётся у меня. Никто не предлагает выдать её на один выезд. Денис надевает старый проверенный комплект и уезжает в службу.

После обеда приходит производитель. Мы вместе разбираем рукав, меняем лекало для следующих размеров. Моя фамилия стоит в заключении рядом с подписью лаборатории и службы. Это уже не спрятанная работа под чужой вывеской. И всё же я остаюсь одним из людей, которые отвечают за вещь. Ошибку может заметить мастер, спасатель, Никитин или врач. Так надёжнее.

В четыре часа Лида заглядывает в раскройную.

— Там парень из службы. Без записи. Очень нервный.

— Пусть входит.

Молодой дракон появляется в дверях и сразу останавливается. Высокий, широкоплечий, в слишком большой обычной куртке. Рукава закрывают костяшки, зато ворот всё равно натянут. На шее видны светлые полосы новой чешуи.

— Мне сказали, вы можете… — начинает он и замолкает.

— Что именно?

— Когда плечи становятся…

Он пытается показать руками, но краснеет ещё сильнее.

— Шире? — подсказываю я.

— Да.

— Могу. Снимайте куртку.

Парень замирает. Я узнаю это движение. Сейчас он откажется, сделает вид, что передумал, или начнёт извиняться за тело, для которого кто-то не сумел сшить нормальную одежду.

— Здесь примерочная, — говорю я. — Лида поможет повесить вещи. Когда будете готовы, покажете, где жмёт.

Он уходит за ширму. Возвращается в простой футболке, слишком тугой на плечах. Держит руки у тела и старается не поворачиваться спиной.

— Как вас зовут?

— Егор.

— Я Вера. Поднимите руки настолько, насколько удобно.

Егор поднимает. Светлая чешуя проступает по предплечьям, плечи становятся шире. Футболка впивается под мышками.

— Вот здесь, — говорит он почти шёпотом.

— Вижу. Ещё где-нибудь?

— На спине. Когда чешуя выше, шов цепляется.

Я прошу повернуться. Не трогаю без предупреждения. Сначала показываю, где пройдёт лента, потом снимаю мерки. Егор постепенно перестаёт втягивать голову в плечи. Начинает сам объяснять, как меняется тело во время работы и почему стандартные куртки всё время ползут вверх.

— Первую примерку сделаем через четыре дня, — говорю я. — На ней придётся снова показать полный объём движения.

— Мне сказали, вы не откажете.

— Кто сказал?

— Аверин. Он у нас ведёт занятия.

Колокольчик над дверью звякает именно в этот момент.

Роман входит с закрытым зонтом и пакетом еды. Замечает Егора у зеркала, сантиметровую ленту на моей шее и новую карточку заказа.

— Ещё один? — спрашивает он.

— Ещё один.

Егор вытягивается.

— Роман… господин Аверин…

Мы с Романом одновременно смотрим на него.

— Какой ещё господин? — спрашивает муж.

— Простите. Роман…

— Аверин — на занятиях. Здесь я принёс жене обед.

Егор краснеет так сильно, что чешуя на шее становится почти незаметной. Я прячу улыбку и отдаю ему карточку с датой примерки.

— До понедельника. Куртку можете забрать, мерки сняты.

Он одевается за ширмой, благодарит и уходит. Уже у двери оборачивается на вывеску, словно запоминает адрес.

Роман ставит еду на стол.

— Откуда он узнал про меня? — спрашиваю я.

— Среди молодых давно ходит байка. Если стандартная куртка давит, на Петроградской есть мастерская, где никто не спрашивает, что с твоим телом не так.

— Ты его прислал?

— Он на занятии всё время одёргивал куртку. Я спросил почему.

— И сколько ещё придёт?

— Не считал. Кажется, один уже записался на следующую неделю.

Я качаю головой, открываю пакет. Роман принёс пироги и чай в большом термосе. Мы едим прямо за раскройным столом, между лекалами и красной биркой на новом рукаве. За окнами идёт дождь. Люди торопятся по мокрому тротуару, в службе готовятся к следующему выезду, а над дверью светится моё имя.

Роман неловко поворачивает левое плечо и тут же кладёт руку на стол. Я ничего не спрашиваю: врач уже ответил, Сергей знает, нагрузку отменили. Вместо этого подвигаю к нему последний пирог. Он делит его пополам.

Я не получила обратно годы под чужой вывеской. Роман не получил прежнюю силу. Но у нас есть эта мастерская, его ученики, моя работа, боль, о которой теперь говорят вслух, и завтра, которое никто из нас больше не пытается прожить в одиночку.

Наверное, счастливый конец — не когда ничего больше не болит, а когда тебе наконец есть с кем и ради чего жить дальше.