Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 160 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Живы, Степаныч.

Слово повисло в воздухе, смешалось с тишиной, и Романов почувствовал, как его собственное дыхание становится ровнее, как дрожь в руках становится чуть слабее, когда он знает, что они живы, что они здесь, что они рядом. Голос его был ровным, когда он сказал:

— Хорошо. Отдыхайте. Я посторожу.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Кеды заворочался в своей нише, и доски скрипнули под его весом, и его дыхание стало глубже, ровнее, как у человека, который засыпает, потому что знает, что кто-то другой не спит, что кто-то другой смотрит в темноту и ждёт, что кто-то другой держит автомат и слушает тишину.

Пальцы Романова сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, и он почувствовал, как дрожь в руках становится частью этого холода, как она перестаёт быть чем-то отдельным и становится частью его тела, как шрам, как боль в колене, как звон в ушах. Он смотрел на своих людей, которые спали, которые доверяли ему, которые верили, что он выведет их живыми, и в этой вере была ответственность, которая была тяжелее, чем бронежилет, тяжелее, чем глина, тяжелее, чем всё, что он нёс на своих плечах.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Они спят. Они доверяют мне. Я не имею права ошибаться». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их, и он знал, что не может позволить себе расслабиться, что не может позволить себе ошибиться, что не может позволить себе умереть, потому что если он умрёт — они умрут тоже, и это было бы предательством, которое было хуже смерти.

Дрожь в руках продолжалась, и он сжал их в кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, которые болели при каждом прикосновении к металлу, но это была хорошая боль, которая напоминала о том, что он жив, что он чувствует, что он не стал машиной, которая стреляет и не чувствует ничего. Сухость во рту стала почти невыносимой, и он потянулся к фляге, которая висела на поясе, и открутил пробку, и сделал глоток — маленький, экономный, потому что вода была на счету, потому что каждая капля была жизнью, потому что Бух считал каждый литр, и он не мог позволить себе роскошь пить, когда хочется, а не когда нужно.

Вода была тёплой, с привкусом пластика и металла, и она не утолила жажду, но она смочила горло, и этого было достаточно, чтобы дышать стало легче, чтобы дрожь стала чуть слабее, чтобы усталость стала чуть более терпимой. Он закрыл флягу, и пробка щёлкнула, и звук разнёсся по блиндажу, и Кеды заворочался, но не проснулся, и его дыхание осталось ровным, как у человека, который знает, что его охраняют.

Смотрел на серое небо, которое начинало светлеть на востоке, и в этом свете было что-то, что напоминало о том, что ночь заканчивается, что рассвет близко, что они продержались, что они выжили. Звёзды тускнели, и луна клонилась к горизонту, и в этом движении было что-то, что напоминало о том, что время не остановилось, что оно течёт, как вода, которая уходит, оставляя за собой только мокрый след, который высыхает, превращаясь в пыль.