Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 162 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Глина под ногами была холодной, влажной, и она прилипала к подошвам, когда Романов двигался вдоль траншеи, и его тело было прижато к земле, и термопончо, серебристое и почти невесомое, лежало на его спине, отражая тепловое излучение, прижимая его к земле, делая его невидимым для тепловизоров, которые могли быть где-то там, в темноте. Движение было медленным, с паузами, как у человека, который знает, что спешка — это смерть, и каждый шаг был выверенным, каждый вдох — поверхностным, каждый взгляд — сканирующим. Впереди, за остатками разрушенного забора, двигались тени, и их силуэты становились чётче, когда они проходили через полосы серого света, и Романов считал их — двое, может, трое, — и их траектория была направлена в обход, в тыл, туда, где их не ждали.

Рука Романова поднялась, и жестом он остановил группу, и его пальцы сжались в кулак, и он прижался к глине, и его дыхание замерло, когда он прошептал в темноту, и его голос был тихим, но твёрдым, как приказ, который не обсуждается:

— Замри!

Тела замерли. Кеды прижался к земле, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы сжимали автомат, но он не двигался, и его дыхание было таким тихим, что его почти не было слышно. Дед замер на северном фланге, и его палка лежала рядом, и его кашель затих, как будто он проглотил его, и его тело стало частью земли. Очки замер на бруствере, и его бинокль был направлен в небо, но его тело было неподвижным, как камень, и его дыхание было ровным, как у человека, который привык ждать. Бух замер в блиндаже, и его блокнот был закрыт, и его пальцы лежали на обложке, и его дыхание было тихим, как у человека, который знает, что его жизнь зависит от тишины.

Тени прошли в ста метрах. Их силуэты были чёткими в сером свете, и Романов видел их лица — молодые, уставшие, с теми же пустыми глазами, которые он видел у своих людей, и в этих глазах не было ни злобы, ни страха, только усталость, которая была общей для всех, кто воевал. Они шли медленно, с паузами, и их автоматы были направлены вперёд, но они не смотрели по сторонам, потому что были уверены, что здесь никого нет, что они обходят пустой сектор, что их цель — не здесь, а где-то дальше, за горизонтом, где их ждали другие, такие же, как они.

Романов не дышал. Его сердце билось ровно, как метроном, отсчитывающий секунды, и в этих секундах была вечность, которая тянулась от одного удара к другому, как глина, которую месишь руками. Он считал — один, два, три, — и тени двигались, и их шаги были бесшумными, и они прошли мимо, не заметив, не почувствовав, не увидев, потому что он был частью земли, частью глины, частью этой тишины, которая была его единственным убежищем. Они прошли, и их силуэты растворились в темноте, и гул их шагов затих, и тишина снова стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, как шум крови в собственных ушах.

Тело Романова поднялось, и его дыхание вырвалось из груди, как выдох, который он держал слишком долго, и его голос был ровным, когда он сказал, и в этом голосе была не радость, а скорее констатация факта, как запись в отчёте:

— Пронесло. Но они ищут нас. Мы должны быть готовы к бою в любую минуту.

Слова повисли в воздухе, смешались с тишиной, и Кеды поднялся, и его лицо было вымазано грязью, но в его глазах была уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что можешь выжить, если будешь делать то, что должен. Дед поднялся, и его кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его дыхание было хриплым, но ровным, когда он сказал, и его голос был тихим, как у человека, который говорит с прошлым: