Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 39 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Пахло от него старой одеждой, табаком и чем-то сладковатым — возможно, мазью для суставов, которую он втирал в колени по ночам. Кашель, сухой, глубокий, разорвал тишину, когда он сделал первый шаг внутрь. Кашель был хриплым, как у человека, который много лет дышал порохом и дымом, и он отдавался в груди, заставляя плечи сотрясаться.

Романов поднялся с койки, услышав этот кашель. Пружины скрипнули, когда он встал, и боль в левом колене отозвалась привычной волной. Смотрел на старика, на его палку, на его пальцы, которые сжимали рукоятку — кривые, с распухшими суставами, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть за двадцать лет. В этих пальцах была сила, которая приходила не от мышц, а от привычки держать оружие, держать жизнь, держать себя.

Старик остановился у входа, переводя дыхание. Кашель стих, и он выпрямился — насколько мог, опираясь на палку. Глаза его, выцветшие голубые, с белесой поволокой, обвели казарму, остановились на Романове, задержались на его руках, на его лице.

— Дедов Иван Николаевич, — сказал он, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который экономит воздух. — Дед. Пятьдесят пять лет. Две войны.

Палка стукнула о пол ещё раз, когда он сделал шаг в сторону свободной койки. Металлический наконечник оставил на бетоне белую царапину, которая медленно исчезала, стираясь подошвами других.

Романов шагнул к нему. Берцы стукнули о пол, и звук разнёсся по казарме, привлекая внимание других бойцов. Кеды поднял голову, и его глаза расширились, когда он увидел старика. Бух поднял взгляд от блокнота, и пальцы его замерли на странице.

— Ты — старый, Дед, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём звучала уважительная нотка. — Зачем ты здесь?

Дед усмехнулся — коротко, беззвучно, и морщины у его рта углубились. Палка стукнула о пол, когда он перенёс вес на неё, освобождая больную ногу.

— А где мне ещё быть? — сказал он, и в голосе его появилась горечь, смешанная с иронией. — Дома — никого. Сын погиб на первой чеченской. Жена умерла. Я — солдат. И умру солдатом.

Пальцы его сжали рукоятку палки, и костяшки побелели, выступив сквозь тонкую кожу, которая была покрыта сетью старческих пятен. Романов смотрел на эти руки, на эти пальцы, и видел себя через десять лет, если выживет. Такие же кривые суставы, такая же усталость в глазах, такая же палка, на которую придётся опираться.

Кеды поднялся с койки, подошёл ближе, с любопытством глядя на старика. Пальцы его, тонкие, без шрамов, сжали край матраса, и пружины скрипнули под его весом.

— Дед, — сказал Кеды, и в голосе его появилось уважение, смешанное с недоверием. — Ты правда воевал в Чечне?

Дед повернул голову, и его взгляд остановился на Кеды. Глаза его были выцветшими, но в них всё ещё теплился огонь, который не погас за двадцать лет.

— Воевал, — сказал он. — И в Чечне, и на Кавказе. Теперь — третья. И ты, парень, тоже будешь воевать. Война не меняется — меняются только люди.

Слова повисли в воздухе, осели на бетонных стенах, смешались с запахом пота и сырой ткани. Романов смотрел на Деда, на его палку, на его кривые пальцы, и в груди шевельнулось что-то — не жалость, а узнавание. Этот человек был таким же, как он, только старше. И он знал, что Дед будет нужен группе — как голос, который напомнит, когда они ошибаются.