Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 40 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Ты — наш голос, Дед, — сказал Романов, и голос его стал твёрже. — Ты знаешь, что бывает. Ты будешь говорить нам, когда мы ошибаемся.

Дед поднял глаза, и в его взгляде мелькнула тень усмешки. Палка стукнула о пол, когда он шагнул к свободной койке, и пружины скрипнули, когда он сел, опираясь на палку обеими руками.

— Бывало, — сказал он, и в голосе его появилась хриплая ностальгия. — Я видел всё. И вы увидите. Траншеи, грязь, холод, визг дронов. Война не изменилась — изменилось только оружие. Раньше мы боялись пуль, теперь мы боимся тепловизоров. Но суть одна — ты или убиваешь, или умираешь.

Пальцы его сжали рукоятку палки, и на костяшках выступили белые пятна. Кашлянул — сухо, с хрипом, и кашель разнёсся по казарме, отражаясь от стен, как эхо прошлых войн.

Романов сел на свою койку, и пружины скрипнули под его весом. Смотрел на Деда, на его палку, на его выцветшие глаза, и чувствовал, как в груди укладывается что-то новое — не надежда, а уверенность, что группа становится целой.

Бух поднял голову от блокнота, и его пальцы замерли на странице. Стёкла очков блеснули в свете ламп, и он посмотрел на Деда с профессиональным интересом.

— Дед, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера. — Ты умеешь обращаться с оружием?

Дед усмехнулся — шире, чем раньше, и морщины у его рта углубились, превратив лицо в карту старых шрамов.

— Я держал оружие до того, как ты родился, — сказал он. — И я держал его дольше, чем ты прожил. Спроси меня лучше, умею ли я не сдохнуть в грязи.

Бух кивнул, и пальцы его снова начали писать, выводя в блокноте ещё одну строчку — «Дедов И.Н., 55 лет, две войны».

Кеды сидел на своей койке, сжав край матраса, и его глаза были широко открыты, как у ребёнка, который слушает страшную сказку.

— Дед, — сказал он, и голос его дрогнул. — А там, на войне, страшно?

Дед повернул голову, и его взгляд стал мягче, как у человека, который видел слишком много, чтобы пугать других.

— Страшно, парень, — сказал он. — Но страшно только сначала. Потом страх уходит, и остаётся только холод. Холод в груди, холод в руках, холод в глазах. И ты перестаёшь бояться. И это страшнее любого страха.

Слова повисли в воздухе, и в казарме стало тихо. Только гул ламп, дыхание двадцати человек и стук палки о пол, когда Дед переложил её с одной руки на другую.

Романов смотрел в окно. Небо было серым, без точек, без дронов. Но знал, что скоро оно станет другим. Год. Всего год. Он переживёт его. И Дед поможет ему сохранить группу.

Пальцы сжали край матраса, и пружины скрипнули. Романов закрыл глаза, слушая, как Дед дышит — ровно, с лёгким свистом, который выдавал больные лёгкие. Слушая, как Кеды шевелится на своей койке, как Бух переворачивает страницы блокнота.

Завтра — полигон. Завтра — начало его года.

Шаги за дверью казармы были лёгкими, почти бесшумными, как у человека, который привык ступать беззвучно. Только лёгкий скрип подошв по бетонному полу выдавал приближение, и этот звук смешивался с гулом ламп, создавая фон, который уже стал привычным. Дверь открылась медленно, без скрипа, — кто-то придерживал её рукой, чтобы не создавать лишнего шума.

В проёме показалась фигура — высокая, худощавая, с длинными руками, которые висели вдоль тела, как у человека, привыкшего к наблюдению. Форма сидела на нём как на вешалке, собираясь складками на узких плечах, и только ремень, затянутый на последнюю дырочку, держал её. Лицо было бледным, с тонкими чертами, с высоким лбом, который открывали зачёсанные назад волосы, тёмно-русые, с ранней сединой на висках. Глаза — светло-голубые, с постоянным прищуром, который появляется у людей, долго смотрящих вдаль через оптику. Очки в тонкой металлической оправе сидели на переносице, и стёкла их были чистыми, без единого пятна, как будто он протирал их каждые несколько минут.