Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 42 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Очки перевёл взгляд на Буха, и его глаза сузились, как будто он уже оценивал дистанцию до него.

— Могу, — сказал он. — С точностью до десяти метров на километр. Это моя работа.

Дед, сидевший на своей койке, опираясь на палку, поднял голову. Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отдавался в груди. Палка стукнула о пол, когда он переложил её с одной руки на другую.

— Наблюдатель, — сказал Дед, и в голосе его появилась хриплая ностальгия. — В моё время наблюдатели были с биноклями, без очков. Но ты — молодец. Глаза — главное оружие.

Очки посмотрел на Деда, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

— Я знаю, — сказал он. — Я вижу, что вы воевали. По вашим глазам. Они видят так же, как мои.

Романов шагнул к Очкам, и берцы стукнули о бетон. Рука его протянулась для рукопожатия — сухая, с въевшейся грязью под ногтями, с шрамами на костяшках.

— Добро пожаловать в отделение, Очки, — сказал он.

Очки сжал его руку, и пальцы его были холодными, как сталь, но хватка была уверенной, как у человека, который привык держать инструмент неподвижно.

— Благодарю, — сказал он.

Рука разжалась, и Очки отошёл к свободной койке, которая стояла у стены, у окна. Сел, и пружины скрипнули под его весом. Бинокль он положил на тумбочку — аккуратно, как кладут хрупкий прибор, который нельзя уронить. Пальцы его провели по корпусу, проверяя целостность линз, и только потом он откинулся на стену.

Романов сел на свою койку, и пружины скрипнули под его весом. Смотрел на Очков, на его бинокль, на его пальцы, которые уже замерли в спокойной неподвижности. В казарме стало тихо — только гул ламп и дыхание двадцати человек, которые постепенно становились группой.

Кеды сидел на своей койке, сжав край матраса, и его глаза были широко открыты, как у ребёнка, который смотрит на нового друга.

— Очки, — сказал Кеды, и в голосе его появилась улыбка. — А ты научишь меня смотреть? Ну, как ты.

Очки поднял голову, и его глаза, даже сквозь стёкла, казались тёплыми.

— Научу, — сказал он. — Если будешь не моргать.

Кеды усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка, которая была редкостью в этом месте.

— Буду, — сказал он. — Обещаю.

Бух снова склонился над блокнотом, и его пальцы начали выводить новую строчку — «Артамонов С.С., 30 лет, наблюдатель». Рука двигалась быстро, чётко, как по линейке, и шорох бумаги разносился по казарме, смешиваясь с гулом ламп.

Романов смотрел в окно. Небо за стеклом было серым, без точек, без дронов. Но знал, что скоро оно станет другим. Год. Всего год. Он переживёт его. Теперь у него есть группа: Кеды — правая рука, Бух — счётчик, Дед — голос мудрости, Очки — глаза. И это было больше, чем он мог надеяться.

Пальцы сжали край матраса, и пружины скрипнули. Романов закрыл глаза, слушая дыхание четырёх человек, которые сидели рядом, как части одного механизма. Каждый из них был винтиком, но вместе они могли выжить.

Завтра — полигон. Завтра — начало его года. Но сегодня у него появилось отделение.

Грузовик трясся на ухабах, и каждый толчок отдавался в позвоночнике тупой волной. Брезентовый тент натягивался на металлических дугах, пропуская серый свет через прорехи, которые оставляли на лицах полосатые тени. Запах солярки смешивался с запахом прелой травы и сырой земли, которые проникали сквозь щели в бортах, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь. Скамьи — деревянные, с занозами, которые впивались в ткань формы, — скрипели при каждом повороте, и этот звук был единственным, кроме гула двигателя.