Книга Маршал в чужом мундире, страница 107 – LLM Соавтор, Александр Фрост

На «Дальней-2» — самой выдвинутой нашей скале, четверо расчёта, восемь суток до ротации — я задержался дольше плана.

Старшим там сидел один из первого выпуска школы, бывший старательский взрывник по фамилии Клюев, и пост у него был вылизан до звона: резервные фидеры промаркированы, ходы отхода расчищены, у каждого номера — карточка следующего действия, моя наука, слово в слово.

— Замечаний нет, — сказал я, закончив обход. — Вопросы есть?

Расчёт переглянулся. Клюев кашлянул.

— Один, ваше благородие. Только он не служебный.

— Давайте неслужебный.

— Мы тут первые, — сказал Клюев. — Когда пойдут — мы их увидим раньше всех. И мы тут это обсуждали… в общем, мы понимаем, что пост не удержать, если всерьёз. Приказ у нас — доложить и отходить, приказ правильный. Вопрос такой: а докладывать-то сколько? Ну, по времени. Сколько вам надо, чтобы там, — он мотнул головой в сторону базы, — успели?

Я посмотрел на них.

Четыре человека на скале спрашивали меня, сколько минут их жизни мне нужно. Не «можно ли отходить раньше» — «сколько надо, чтобы успели».

— Отвечаю точно. Первый доклад — всё, что мне нужно: счёт целей за первые три минуты. Дальше каждая минута вашей передачи — подарок, но не цена. Слышите меня? Не цена. Доложили счёт — уходите тропой Кестера, она у вас размечена. Живой наблюдатель, вышедший к своим, стоит мне дороже мёртвого героя с рекордом передачи. Это не доброта, это арифметика: вас четверо, таких постов девять, а война будет длинной, и вторые составы у меня хуже первых.

— Понял, — сказал Клюев с видимым облегчением. — А то, знаете, в книжках-то всё больше про «до последнего».

— Книжки, — сказал я, — пишут те, кто отходил вовремя. Запомните это, и увидимся после.

Уже у катера он догнал меня.

— Ваше благородие. Ребята просили передать. — Он сунул мне свёрток. — Мы тут по камню все мастера, порода хорошая… В общем, вот.

В свёртке была пластина шлифованного местного камня, рыжего с искрой, и на ней, глубокой резьбой, — контур крейсера и одно слово: «ТЁЩА».

— На «Замок», — пояснил Клюев, глядя в сторону. — Ну, когда можно будет. На стену куда-нибудь. Чтоб с чего началось — то и висело.

Я принял пластину так же, как когда-то горшок с цветком, — как знамя.

Она и сейчас висит в центральном посту «Замка», и каждый новый офицер округа в первый день службы выслушивает историю про монтажную пену от начала до конца. Но это — забегая далеко вперёд.

В последнюю ночь тишины — я не знал, что она последняя, но писал так, будто знал, — я разобрал стол.

Это старый обычай, из первой жизни: перед кампанией командующий приводит бумаги в то состояние, в каком не стыдно их оставить. Я написал три письма и одно распоряжение.

Императору — на случай худшего исхода: сухой отчёт о том, что сделано, почему сделано так, и одна личная строка в конце: «Вы спрашивали, сколько у Вас времени. Отчёт покажет: его хватило». Конверт лёг в сейф Вяземского с пометкой «вскрыть при…» — формулировку Илья Борисович подобрал сам, юридически безупречную и человечески жуткую.

Дурову — короткое, на случай моего выбытия: не письмо даже, а памятка. Первым пунктом стояло: «Не мстить за меня операциями. Мстить исходом войны».

И Насте-садовнице — самое трудное из трёх. Я писал его час и оставил четыре строки: что цветок стоит в диспетчерской, что его поливает по графику караул, что графики здесь соблюдают, и что если однажды ей передадут этот горшок обратно — пусть знает, что он простоял на окне до конца, как договаривались.