Книга Маршал в чужом мундире, страница 125 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Есть, — отозвался я. — Она уже пишет. С фамилиями.

Вечером второго дня мы сидели у меня, вдвоём, над картой — теперь уже моей картой, с моими пометками поверх его сорокалетних.

— Итог доложу вам как штабу, которого у вас нет. Вы выиграли первое сражение войны и этим купили империи одиннадцать недель. Веннен вернётся зимой: перегруппировка, выводы, вдвое больше тральных сил и никакого доверия картам — он теперь будет проверять каждый камень отсюда до столицы. Флот подойдёт… — он усмехнулся без веселья, — флот подойдёт, когда подойдёт, и первые его адмиралы будут учить вас воевать. Готовьтесь к этому боем: с адмиралами вы уже справлялись. Вопросы к старику?

— Один, — ответил я. — Вы написали: «свидетельствовать». Перед кем, Пётр Игнатьевич? Перед штабом? Перед историей?

Строев долго смотрел на карту.

— Перед вами, — сказал он. — Лейтенант, я тридцать шесть лет живу с последним боем империи за спиной и знаю, что бывает с человеком, который выигрывает в одиночку: он перестаёт верить, что его видят. А кого не видят — тот однажды решает, что и правила писаны не про него. Или ломается. Я видел оба исхода, второй — в зеркале. — Он поднял на меня глаза. — Так вот: вас видят. Всё, что вы тут сделали, увидено, понято и оценено человеком, который знает цену каждому вашему ходу. Живите с этим. Говорят, помогает.

Я молчал.

За две жизни мне говорили тысячи слов — благодарили, льстили, проклинали, произносили тосты, от одного из которых я умер. Этих слов мне не говорил никто.

— Помогает, — сказал я наконец.

Ночью я вышел в диспетчерскую «Главной».

Ночная вахта несла службу, Аста Ковач, вернувшаяся с архивом первым же обратным конвоем, что-то писала в новую тетрадь, кот Реактор спал на пульте резервного питания, грея его, по мнению Асты, «надёжнее казённого кожуха». На подоконнике, между экранами, стоял горшок с мелкими синими звёздами — полит по графику, лист к листу.

Я стоял и смотрел на рыжую тьму за стеклом.

Одиннадцать недель до флота. Недель двадцать, по прикидке Строева, до «Зимнего перехода» Веннена. Между ними — промежуток, когда все будут говорить, что худшее позади.

Самый опасный, как я и обещал одному усталому человеку за столом, заваленным империей.

— Господин командующий, — тихо сказала Аста, не отрываясь от тетради. — Вы б поспали. Вон, даже кот спит.

— Кот на боевом посту, госпожа Ковач.

— И вы на боевом. Тридцать один год смотрю на это окно. Сначала думала: дыра. Потом привыкла: тихая дыра, и слава богу. А теперь вот пишу тетрадь и не знаю, как её назвать. Раньше писала «Журнал недостач». А теперь чего у нас недостача-то? Всё вроде на месте.

Я подумал.

— Пишите: «Журнал остатков», — закончил я. — Учёт того, что осталось, когда могло не остаться ничего. Самый важный учёт на войне, госпожа Ковач. Я его веду всю жизнь.

Аста попробовала слова на вкус, кивнула и вывела на обложке заголовок.

А я стоял у окна, смотрел в темноту, где за поясом перегруппировывался лучший флотоводец Конкордата, и вёл свой журнал остатков.

Четыре тысячи сто девяносто шесть человек — минус те, кого я прочту перед строем, когда придёт время строя. Крепость, которая больше не тайна. Школа, которая думает сама. Империя, которая наконец проснулась и теперь будет мешать с удвоенной любовью.