Книга Маршал в чужом мундире, страница 124 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Вяземский пришёл ко мне на десятые сутки — с папкой, и папка была та самая, главная, двухлетняя: дело о подготовке операции «Венец».

— Командующий. Ситуация, которой не было в моей практике, докладываю для решения. Война всё перевернула, в том числе моё дело. Фигуранты — те, кто писал вам приказ без расчёта, — до прошлой недели топили меня согласованиями. С начала вторжения от них четыре письма, и все четыре… — он выложил их веером, — с предложениями сотрудничества. Наперебой сообщают друг о друге и просят учесть, что лично они «всегда предупреждали о недооценке Сурамского направления».

— Крысы поплыли.

— Крысы поплыли, — согласился Вяземский. — И вот мой вопрос. Я могу закрыть дело за год, на волне: сейчас им никто не поможет, война списала их покровителей в расход. А могу вести как вёл — медленно, намертво, без волны. Быстро — это справедливость сегодня и щели в приговоре завтра. Медленно — это приговор на века и фигуранты, которые ещё год будут ходить в мундирах. Решение за вами: дело выросло из вашего.

Я думал недолго — этот выбор я сделал ещё в зале суда, когда просил не миловать, а разбирать.

— Медленно, Илья Борисович. Намертво. И вот почему, занесите как мотив: мне не нужно, чтобы империя наказала трёх интендантов и одного распорядителя. Мне нужно, чтобы через двадцать лет любой штабной, садясь писать приказ, помнил: был процесс, где за приказ без расчёта ответили как за оружие. Это не месть — это фортификация. Самая долговечная из всех, что я строю.

— Занесено, — сказал Вяземский и собрал письма. — К слову, командующий. Четвёртое письмо — не от фигуранта. Четвёртое — от свидетеля, который просит допросить его добровольно и полно. Подпись вас заинтересует.

Он положил лист.

Внизу стояло: «А. А. Нахимов».

Я смотрел на подпись брата долго.

— Примите показания, — добавил я. — Полно. И, Илья Борисович… без скидок на фамилию. Он не поймёт скидок, он теперь считает иначе.

Строев прибыл на двенадцатые сутки — его борт разминулся с войной на две недели и шёл последний отрезок под нашей проводкой, тропой Кестера, чем адмирал флота, по словам сопровождающих, был доволен как мальчишка.

Я встречал его у трапа.

Семьдесят два года сошли по трапу сами, отстранив локтем адъютанта, остановились и долго, минуты полторы, смотрели на рыжий горизонт, где темнело горло и угадывался кластер.

— Живая, — сказал Строев наконец. — Схема семь. Я слышал сводки, лейтенант, но сводки — бумага. А тут стоишь и видишь геометрию. Ну, показывайте. Всё показывайте. Я ждал этой экскурсии полжизни.

Экскурсия заняла двое суток. Строев лазил по капонирам второй линии, час просидел у Ольсена над гравиметрией, на «Замке» стоял в центральном посту, положив ладонь на переборку — на тёплую переборку бывшего «Хальдера», — и молчал так, что Ремизова потом призналась: «Я поняла, зачем вы его позвали. При нём хочется соответствовать».

На каменную «Тёщу» в центральном он смотрел долго.

— Расскажите, — потребовал он.

Ему рассказали — от монтажной пены до резьбы по камню, всю линию, — и старик смеялся, а потом вдруг перестал и сказал:

— Запишите это. Не в журнал — журналы горят и секретятся. В книгу запишите, человеческую. Империя триста лет рассказывает себе сказку про великого предка и парады. Ей смертельно нужна новая история — про то, как воюют живые: пеной, тетрадями, борщом и головой. Есть у вас кому написать?