Книга Маршал в чужом мундире, страница 14 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Поэтому каждое утро я приходил в рубку и садился к Ремизовой.

— Сегодня — манёвр, — говорила она, и в голосе у неё было уже гораздо меньше яда, чем в первый день. — Господин мичман, вы вчера сказали, что хотите «зайти во фланг». Так вот. Фланга нет.

— Как это нет?

— Так. Космос трёхмерен, господин мичман. У корабля нет левого борта в том смысле, в каком он есть у… — она поискала слово, — …у телеги. Он может вращаться как угодно. Он смотрит во все стороны сразу.

Я подумал.

— А орудия?

— Что орудия?

— У него орудия во все стороны сразу?

Пауза.

— Нет, — сказала Ремизова. — Основной залп — вперёд и в конус, градусов сорок. Сзади только две башни оборонительного огня.

— То есть фланг есть, — проговорил я. — Просто он не слева, а сзади и снизу.

Ремизова открыла рот. Закрыла.

— Это не называется фланг, — сказала она наконец.

— Елизавета Андреевна, мне всё равно, как это называется. Мне важно, что туда можно зайти.

К шестым суткам я знал, чего стоят мои корабли.

«Стремительный» — стар, но крепок; его броня старого образца, толстая и тупая, и по нынешним меркам это считается недостатком, потому что современные корабли берут скоростью. Я записал в другую графу: у меня есть один вымпел, который может стоять под огнём дольше, чем положено.

«Резвый» — четверть хода потеряна из-за неотрегулированных дюз. Дуров, услышав это от механика, побагровел и лично полез в машинное. Вернулся через сутки чёрный, злой и счастливый. Ход подняли на восемнадцать процентов.

«Отважный» — двигатель поставили тот самый, который два года лежал у Штофа под брезентом. Штоф во время монтажа стоял рядом с видом человека, у которого отбирают ребёнка.

Три транспорта. Медленные, вместительные, беззащитные. По всем уставам — обуза.

Я смотрел на них и видел обоз. А обоз, если знать, что с ним делать, — это не обуза, это то, ради чего вообще ведут войну.

Два катера. Мелкие, шустрые, с плохой бронёй и хорошими двигателями. Разъезды. Лёгкая конница. Прекрасная вещь, если не пытаться ими воевать.

— Ефим Палыч, — сказал я на седьмые сутки. — Сколько у нас людей, умеющих водить катер?

— Штатно — четверо, — сказал Дуров.

— А нештатно?

Дуров помолчал.

— Ещё человек двадцать, — признал он. — Из тех, кого сюда за угон и посадили.

— Отлично. Учебные выходы, по два в сутки. Всех двадцать.

— Топливо, — напомнил Дуров.

— Ефим Палыч. — Я посмотрел на него. — Я выторговал у Купина три с половиной заправки именно для того, чтобы жечь топливо до боя, а не в бою. Люди, которые не тренировались, — это не люди, это списочный состав.

Вечерами я ввёл поверку.

Не уставную — уставную они бы возненавидели. Я ввёл другую: после ужина, в ангаре, четверть часа. Кто хочет — приходит.

Первый вечер пришло восемнадцать человек, в основном из любопытства.

Я говорил про Мьер. Разумеется, не называя Мьер: я говорил «был один случай в старой войне». Как две тысячи человек три недели держали переправу против пятнадцати тысяч, потому что переправа была одна, и как командующий пятнадцатитысячного корпуса в конце концов ушёл, потеряв четыре тысячи, и это было единственно разумное решение, и он был прекрасный офицер.

— И кто победил? — спросили из темноты.

— Те, кто держал переправу, — заметил я. — Их было в семь раз меньше, они были хуже вооружены, и половина из них потом умерла от лихорадки. Но пятнадцать тысяч ушли, а переправа осталась.