Книга Маршал в чужом мундире, страница 15 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Помолчали.

— Так себе победа, — сказал кто-то.

— Так себе, — согласился я. — Победы вообще выглядят паршиво изнутри. Красиво они выглядят только в галерее с портретами.

На второй вечер пришло сорок человек. На четвёртый — сто двадцать, и Дуров начал ворчать про вахтенное расписание.

Я рассказывал им про осады, обозы, засады у бродов, про то, как под Тервейном я три дня жёг костры на пустом холме, чтобы противник считал, что там стоит корпус. Про то, что дезертирство — это не трусость, а отсутствие смысла, и что за смысл отвечает командир, а не солдат.

Я говорил «в старых войнах». Они думали, что я вычитал это в книгах.

В каком-то смысле так и было. Книги про это писали. Правда, писал их я.

На восьмые сутки ко мне пришёл Бурый.

Он вошёл в каюту, встал у двери и молчал, пока я не поднял голову.

— Ваше благородие. Вы просили рассказать. Про офицера.

Я отложил лист.

— Садитесь, Захар.

Он сел. Стул под ним скрипнул.

— Ольгинская, два года назад, — заметил он. — Разгружали борт с ранеными. С Кеми везли, после второго штурма Тарниса.

Я молчал. Молчать — половина всякой беседы.

— Их было триста двенадцать человек. — Бурый смотрел в стену. — Мест в госпитале — сто. Остальных велено было держать в транспортном ангаре до утра. Ангар не грели. Экономия.

Он потёр ладонью колено.

— Я пошёл к дежурному по базе. Говорю: там люди на металле лежат, дайте хоть маты с тренажёрного. Он говорит: не по инструкции, имущество спортивное, списывать под кровь не буду. Я говорю: они замёрзнут. Он говорит: не замёрзнут, они уже наполовину не жильцы.

Пауза.

— И вы его ударили, — кивнул я.

— Не сразу, — продолжил Бурый. — Сразу — не ударил. Я сходил, принёс маты. Он велел вернуть. Я вернул. Он велел мне их лично вернуть, при людях, чтобы, значит, дисциплину показать.

Он поднял на меня глаза.

— Вот тогда ударил.

— Сколько умерло? — спросил я.

Бурый не удивился вопросу. Ему, я думаю, все два года никто этого вопроса не задавал.

— Двадцать девять.

Я встал, дошёл до переборки, вернулся.

У меня в жизни бывали ситуации хуже. У меня был обоз под Ирмой, где я сам приказал бросить раненых, потому что иначе не уходила армия, и это было правильное решение, и я до сих пор помню, как это выглядело.

Разница между мной и тем дежурным по базе была не в милосердии. Разница была в том, что я знал, зачем.

— Захар, — добавил я. — В моём… в старых войнах у нас было правило. Ответственный за обоз отвечает за раненых головой. Не служебно. Буквально. Если раненые умерли от холода, а не от ран, обозного вешают.

Бурый посмотрел на меня.

— Строго.

— Дёшево, — произнёс я. — Один обозный стоит дешевле, чем армия, которая знает, что её бросят. Солдат идёт вперёд не потому, что храбрый. Солдат идёт вперёд, потому что верит, что его вытащат.

Мы помолчали.

— Вы поэтому меня старшим поставили? — спросил Бурый.

— Я поставил вас старшим, потому что вы единственный, кто задал правильный вопрос на первом смотре, — проговорил я. — А теперь я знаю, что не ошибся.

Он встал.

— Ваше благородие. Разрешите спросить.

— Разрешаю.

— Вы нас вытащите?

Я мог соврать. Соврать было бы легко и приятно.

— Не всех, — начал я. — Не буду обещать того, чего не могу. Но я не потрачу ни одного человека ради красоты. Ни одного, Захар. Если я кого-то положу, это будет потому, что иначе никак.