Книга Маршал в чужом мундире, страница 4 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Курьер молчал.

— Не берите в голову. — Я потёр глаза. — Шучу.

Я не шутил.

Утром за мной пришли.

Я, разумеется, не спал. Я ходил по комнате, шесть шагов туда, шесть обратно, и мучил единственный источник сведений, который у меня был, — саму комнату.

К рассвету я знал следующее.

Первое: светящиеся листы в воздухе тут в порядке вещей, и стол умеет их показывать, если по нему постучать в нужном месте. Я нашёл это место случайно, стукнув с досады.

Второе: у Митьки Нахимова в столе не было ни одной карты, ни одного донесения, ни одной книги о войне. Зато были: долговая расписка на сумму, которую я не смог оценить, засушенный цветок и триста двенадцать сохранённых записей одной и той же гонки летающих лодок.

Третье: мальчик, в чьём теле я сижу, за девятнадцать лет не сделал ничего. Совсем ничего. Его никто не бил, кроме одного раза на балюстраде, потому что бить его было незачем — он не мешал.

Я стоял над столом и испытывал странное, незнакомое чувство. У меня умирали адъютанты, у меня выгорали города, я подписывал приказы, после которых полки не возвращались. Ничего этого я не забыл, но и не носил с собой — иначе бы не дошёл.

А вот засушенный цветок в столе у парня, которого столкнули и даже не заметили, отчего-то встал поперёк горла.

— Ладно, — сказал я цветку. — Посмотрим, что можно сделать с твоей фамилией.

Тут и пришли.

Двое в ливреях. Ливреи чёрные с серебром, как у курьера, только богаче, и вид у обоих был такой, будто их послали вынести мусор, а мусор ещё и разговаривает.

— Аркадий Александрович ожидает.

Дом Нахимовых оказался не домом. Дом Нахимовых оказался крепостью, которую какой-то безумец решил построить из мрамора, стекла и тщеславия.

Меня вели через галерею, и я впервые увидел то, чем живёт этот род.

Портреты. Десятки. Сотни. Мужчины в мундирах разных эпох, с одинаковым выражением лица — тем самым, которое художникам заказывают отдельно и дороже. Под каждым — табличка. Я читал на ходу: «Адмирал такой-то. Победа при таком-то». Даты уходили в глубину веков, и чем глубже, тем крупнее были буквы на табличках.

А ближе к нашему времени таблички мельчали. «Церемониймейстер флота». «Кавалер ордена». «Почётный смотритель верфей». Победы кончились примерно на трети галереи, и дальше шли триста лет должностей.

Я остановился у последнего портрета с настоящей победой. Мужчина в старом мундире, лицо худое, глаза как у человека, который спит по четыре часа.

— Идёмте, — сказал ливрейный.

— Минуту.

Я смотрел на портрет, портрет смотрел на меня.

Я знал этот взгляд. Я видел его в зеркале тридцать лет подряд.

«Здравствуй, — подумал я. — Не знаю, кто ты, старик, но, кажется, я единственный в этом доме, кто понимает, чем ты занимался».

Аркадий Александрович Нахимов, четвёртый в очереди, распорядитель Дома, принял меня в кабинете размером с плац.

Он был красив. Это надо признать честно: высокий, широкоплечий, с той идеальной выправкой, которая ставится не строем, а зеркалом. Мундир сидел на нём как влитой. Наград было столько, что я невольно прикинул их общий вес и решил, что в атаку он в этом не побежит.

— Дмитрий, — сказал он, не вставая. — Ты подписал приказ.

— Подписал.

— Хорошо. — Он побарабанил пальцами по столу. — Отец доволен. Ты наконец-то делаешь что-то для рода.