Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 76 – Pauline Lents

Готье появился рядом так естественно, словно всегда стоял поблизости; довольство скользило по его лицу слишком явной тенью, почти детской, почти издевательской.

— Успел развлечься? — короткий взгляд скользнул по нему, сухой, без тени приветствия. — Со змейкой.

Тихий смешок прозвучал почти лениво; кивок вышел неторопливым, словно разговор касался безобидной мелочи, а не тщательно рассчитанной провокации. Плечи едва заметно дрогнули, в глазах вспыхнуло то самое спокойное, раздражающее веселье.

— Немного, — мягкость интонации показалась нарочитой. — Всё‑таки для этого и собирают двор: чтобы кто‑то получал удовольствие, наблюдая за реакцией других.

Взгляд его медленно перешёл к Паулин, скользнул по её лицу без спешки, задержался на лишнюю долю секунды — намеренно, демонстративно — после чего так же спокойно вернулся к Лирхту, оставляя за собой едва ощутимый след насмешки.

Паулин выдержала это ровно столько, сколько позволяла гордость; подбородок чуть приподнялся, плечи напряглись, будто она сбрасывала с кожи чужое прикосновение.

— Какой ты мерзкий, — произнесла она тихо, без повышения тона; неприязнь прозвучала чище, чем крик.

Смех прозвучал сразу — короткий, сухой; плечи Лирхта едва заметно качнулись, будто реплика показалась ему ожидаемой и потому забавной, и именно на этот звук улыбка на лице Готье погасла на долю мгновения: черты стали ровнее, взгляд — внимательнее, как будто фраза задела старую, давно знакомую ноту.

— Похоже, мне это уже говорили, — произнёс он мягко; в голосе на секунду мелькнула память, быстро спрятанная обратно.

Кивок Лирхта вышел ленивым, почти одобрительным; в этом движении читалась не поддержка, а привычка наблюдать за чужими выпадами как за удачно сыгранной партией.

— Прости, — произнёс он спокойно, не повышая голоса; взгляд скользнул по Готье сверху вниз, оценивающе, без спешки. — Не всех трогает твоя французская изысканность. В твоём исполнении она больше напоминает опыт с реактивами: красиво, опасно и с неизбежным запахом разложения.

Уголок губ Готье приподнялся медленно, словно реплика доставила ему ровно то удовольствие, на которое он рассчитывал; пальцы едва заметно сжались за спиной, выдавая короткий внутренний импульс.

— Разумеется, — ответ прозвучал подчеркнуто вежливо, почти мягко. — Куда мне до вашего немецкого превосходства. У вас всё предельно ясно: если не подчиняется — ломают. Если ломается — объявляют порядком.

Взгляд его задержался на Лирхте дольше положенного; насмешка больше не пряталась — она лежала на поверхности, холодная и выверенная.

Музыка в зале сменила тему, но ритм между ними остался прежним — натянутым, почти осязаемым. Со стороны это можно было принять за светскую игру, за привычный обмен насмешками; внутри же нарастало тихое состязание — кто первым уберёт улыбку и перейдёт к сути. Именно в этот миг Паулин отрицательно качнула головой, будто последняя деталь сложилась на место и щёлкнула, завершая картину.

Следующее движение оказалось слишком быстрым для этикета. Подол платья качнулся, шаг сорвался вперёд; пальцы без колебаний вцепились в ткань на груди Готье, смяли её резко, без всякой светской осторожности.

— Получается… моя сестра у тебя? — слова прозвучали тише, чем ожидалось, но напряжение в голосе вытянуло вокруг них тонкую струну.