Книга Пышка и драконы берутся за дело, страница 73 – Лана Яснеева

— Дело закрыто, — говорит Май.

— Закрыто, — соглашаюсь я. — Осталось только рассказать Корнелиусу. И совету. И Жану.

— Жан будет доволен.

— Жан будет в ярости, что мы снова рисковали.

Май улыбается своей тёплой, чуть усталой улыбкой.

— Это да. Но он уже привык.

Я беру его под руку.

— Идём домой. Я устала.

— Идём.

Мы идём через город. Осеннее солнце светит мягко, нежарко. Я думаю об Орсоне, который пятнадцать лет ждал мести и в итоге потерял всё, что у него осталось. О Томасе, который позволил себя использовать. О Корнелиусе, который завтра снова откроет свою пекарню и, может быть, впервые за много лет задумается о том, как он обходится с людьми.

И о себе. О том, как странно всё сложилось. Меня подозревали в преступлении, а я нашла преступника. Я сделала это сама — не сидела дома, не ждала, пока мужья всё решат, а шла и искала. Потому что теперь я — не та заплаканная женщина с коробкой пышек. Я — Ариана из «Золотой жилы». Жена двух драконов. Пекарь и детектив.

И, кажется, я снова начинаю дрожать.

— Ариана? — Май замечает это первым. — Что с тобой?

— Ничего, — говорю я, но голос звучит слабо. — Просто устала. Последние дни были... тяжёлыми.

Мир вдруг плывёт перед глазами. Ноги становятся ватными. Последнее, что я помню, — как Май подхватывает меня на руки и зовёт Жана.

Ариана

Врач уходит, оставив после себя тишину и запах лавандовой воды, которой она мыла руки. Я сижу на кровати, подобрав ноги, и смотрю на закрытую дверь. За ней — приглушённые голоса. Май говорит что-то, Жан перебивает. Потом тишина. Потом приближающиеся шаги.

Дверь открывается.

Я смотрю на них и понимаю, что что-то случилось. Что-то большее, чем расследование, чем суд, чем моё оправдание. У Жана лицо человека, который только что узнал нечто невозможное. У Мая тоже странное выражение лица — глаза блестят, и он моргает слишком часто.

— Что? — спрашиваю я. — Что такое?

Жан подходит к кровати. Не садится в кресло, не опирается на спинку, как обычно. Опускается прямо на пол, на колени, и берёт мою руку. Его пальцы горячие, и я чувствую, как они дрожат.

— Ариана, — говорит он. — Ты беременна.

Мир не замирает. Не останавливается. Не взрывается фейерверками. Просто эти слова входят в меня, как входят в тесто дрожжи — тихо, незаметно, но меняя всё.

Я молчу. Смотрю на его руку, сжимающую мою. На аккуратные овальные ногти, на белую нежную кожу, длинные пальцы, которые сейчас слегка дрожат. Май стоит в дверях и не решается войти, словно боится, что если он сделает шаг, всё окажется неправдой.

— Ты слышишь? — Жан заглядывает мне в лицо. — У нас будет ребёнок.

Я поднимаю взгляд и смотрю в его золотые глаза. Оглядываюсь на Мая. Он так и стоит в дверях — мой вечно улыбчивый, вечно ласковый Май, который сейчас выглядит так, словно разучился дышать.

— Иди сюда, — говорю я.

Он подходит. Садится на кровать с другой стороны. Берёт мою свободную руку. Мы втроём сидим на этой огромной кровати, в этой огромной спальне, в этом огромном доме, который когда-то казался мне чужим, а теперь — единственное место на земле, где мне нужно быть.

— Я думала, что не могу, — говорю я. — Десять лет. Каждый месяц — надежда, и каждый месяц — ничего. Лекс говорил, что это я виновата. А оказалось…

— Он врал, — говорит Май. Голос у него срывается. — Он врал тебе, Ариана. С тобой все в порядке. Ты просто вышла не за того мужчину.