Книга Пышка и драконы берутся за дело, страница 76 – Лана Яснеева

В камине трещит огонь. Я закрываю глаза, чувствуя себя самой счастливой женщиной во всем мире.

Ариана

Я просыпаюсь от того, что за окном поют птицы.

Это первое, что я замечаю. Второе — что в доме подозрительно тихо. Ни топота маленьких ног, ни звонкого смеха, ни требовательного крика «мама!». Тишина. Редкая, почти невозможная тишина, которая бывает только тогда, когда кто-то увёл детей с собой, чтобы дать мне отдохнуть.

Я приподнимаюсь на локте. Простыни рядом со мной пусты — значит, мои мужья уже встали. Сквозь приоткрытую дверь доносится приглушённый разговор и тихое хихиканье. Детское.

Я улыбаюсь, откидываюсь на подушки и позволяю себе ещё немного побыть в этом тёплом, полусонном состоянии. За окном — лето. Ветер колышет лёгкие занавески, и они наполняются солнцем, как паруса. Пахнет цветущей яблоней — той самой, что Май посадил в год, когда родились дети. Он говорил тогда, что яблоня будет расти вместе с ними, и оказался прав. Дерево уже выше меня, а у его корней, сколько я помню, всегда валяются игрушечные лопатки, куклы и забытые кем-то деревянные дракончики.

Дракончики, которых Жан вырезал сам. Он сказал, что его дочь не будет играть с купленными в лавке игрушками. Она будет играть только с теми, которых сделал её отец.

Мне до сих пор кажется, что всё это сон. Что вот-вот я проснусь в своей старой квартирке, где десять лет прожила с Лексом, где по ночам было так тихо, что хотелось выть. Где не было ни драконов, ни детей, ни счастья.

А потом я слышу топот.

— Мама! Мама, ты уже проснулась?! — дверь распахивается, и на кровать запрыгивают двое: сначала Элина, быстрая, как молния, с растрёпанными тёмными кудряшками и золотыми глазами отца. Потом Эйдан, он всегда чуть медленнее, но основательнее сестры.

— Тише, тише! — за ними в спальню входит Май, держащий в руках полотенце. — Мама ещё не проснулась.

— Она проснулась! — возражает Элина, забираясь мне на колени. — Она улыбается!

— Она всегда улыбается, когда видит нас, — солидно замечает Эйдан, усаживаясь рядом. Ему четыре года, но иногда он рассуждает как маленький старичок. В этом весь Эйдан — серьёзный, вдумчивый, с манерами Жана. Зато Элина — чистая стихия, как и её второй отец. Быстрая, шумная, неудержимая.

— И что вы уже успели натворить? — спрашиваю я, обнимая обоих.

— Мы пекли блинчики! — сообщает Элина. — С папой Маем! И у нас получилось! Почти!

— Почти? — я поднимаю бровь.

— Эйдан разбил яйцо, — шепчет Элина заговорщицки. — Прямо на пол.

— Я не разбил! — возмущается Эйдан. — Оно само выскользнуло!

— Конечно, само, — Май подходит ближе и целует меня в висок. — Яйца всегда сами выскальзывают, когда их держат слишком крепко.

— Я не слишком крепко!

— Ты сжал его, как дракон сжимает добычу, — фыркает Элина. — Папа Жан говорит, что у тебя хватка дракона.

— А у тебя — болтливость сороки, — парирует Эйдан.

— Дети, — мягко говорит Май. — Мама ещё не завтракала. Дайте ей встать.

— Мы принесли тебе блинчики! — Элина снова подпрыгивает на кровати. — Самый красивый блинчик — тебе! Папа Жан сказал, что ты заслужила!

Я смеюсь. Дети, их шум, их споры, их объятия — всё это такое живое, такое настоящее, что иногда у меня перехватывает дыхание от благодарности. Я обнимаю их обоих, прижимаю к себе, вдыхаю их запах — сладкий, молочный, с примесью муки и ванили. Мои дети. Наши дети.