Книга Тень Сицилийского ястреба, страница 3 – Полина Каминская

Сделав глубокий вдох, я пошла домой. Рука в кармане коснулась холодного пластика флешки. Пепел прошлого больше не волновал меня — теперь я чувствовала на губах металлический привкус пороха и понимала, что моя тихая, разрушенная жизнь только что превратилась в чью-то мишень.

Моя жизнь началась с оглушительной, почти физически ощутимой пустоты. Родители погибли в автокатастрофе, когда мне исполнилось два года — в том нежном возрасте, когда память только начинает записывать первые кадры: мамин смех, запах папиного одеколона. Для меня они остались лишь именами на гранитных плитах и парой выцветших фотографий. У меня не было ни братьев, ни сестер, ни шумных семейных обедов. Единственным якорем в этом мире стала бабушка по отцовской линии.

Анна Михайловна была женщиной старой закалки: строгая, сухая, пахнущая мятой и старыми книгами. Она не баловала меня излишней нежностью, но была справедливой и надежной, как скала. Мы жили в маленькой квартире, где тишина была полноправным жильцом. Я росла, осознавая, что мое детство — это хрупкий островок, за пределами которого простирается океан безразличного мира.

В семнадцать лет, когда я только начинала примерять на себя мечты об университете, в мою жизнь ворвался Марк. Он был старше на три года, студент третьего курса, воплощение уверенности. Он смотрел на мир так, будто тот принадлежал ему по праву. И я, очарованная его почти отеческой заботой, впервые позволила себе расслабиться.

Но именно в тот год судьба нанесла свой второй удар. Бабушка, мое последнее убежище, тихо ушла во сне.

Я помню те месяцы как нескончаемый серый туман. Квартира, лишившись бабушкиного присутствия, внезапно раздулась до размеров ледяного стадиона. Пустота стала осязаемой. И только Марк стоял рядом, не давая мне окончательно уйти под лед. Он привозил еду, когда я забывала поесть, разгребал счета и документы, просто сидел в кресле напротив, пока я выплакивала свою боль. Он стал моей единственной связью с реальностью.

Целый год мы просто дружили. Я держалась за него, как утопающий за спасательный круг. А потом он предложил мне нечто большее.

— Марк, ты не понимаешь, — шептала я в панике, когда он впервые заговорил о любви. — Ты — единственный человек, который у меня остался. Если мы начнем встречаться и у нас не получится… если ты уйдешь, я останусь совсем одна. Я не переживу этой потери.

Он был невероятно убедителен. Он взял мои руки в свои и посмотрел с такой нежностью, что мои страхи показались детскими капризами.

— Я никуда не уйду, Владлена. Я — твой дом.

И я сдалась. Я позволила себе поверить в сказку, за которую в итоге пришлось заплатить непомерную цену.

Семь лет безупречного фасада.

Наши отношения длились семь лет. Семь лет идиллии, которую можно было печатать на обложках глянцевых журналов. Он был моим первым и единственным — моим миром, моим богом, моим смыслом. Друзья считали нас эталоном. Мы не ссорились на людях, мы смеялись над общими шутками и всегда держались за руки, будто связанные невидимой цепью. Я была уверена, что наши жизни срослись корнями. Я любила его, но, что опаснее, я испытывала к нему безграничную, рабскую благодарность за то, что он спас меня от той страшной тишины.

Но за этим фасадом росла трещина, которую я старательно замазывала самообманом. Ссамого начала Марк выстроил стену между нами и темой детей. Это не было просто «не время», это была агрессивная, холодная позиция. Любая попытка заговорить о будущем вызывала у него приступ ярости.