Книга Пешка бронзового века, страница 164 – ИМП

Малка, в свою очередь, взахлёб рассказывала про духа, про Солу — бывшую рабыню их рода Чёрну, как та спасла её, про водопад и медвежью пещеру, про битву духа с хозяином леса. Про то, как выучилась стрелять и драться, про кар-три-джи и про приятные, тёплые вечера у костра, где они втроём — она, Сола и дух — делили нехитрый ужин, — и видела, как в глазах матери недоверие постепенно сменяется чем-то похожим на осторожную, боязливую гордость. Про похищение шурахами рассказала, и о своих приключениях тут поведала.

— Ты изменилась, дочка, — сказала Веда, разглядывая её с ног до головы тем внимательным, вбирающим каждую деталь взглядом, каким матери смотрят на выросших без них детей. — Не только телом. Взгляд у тебя другой стал. Взрослый.

— Мне пришлось, мам, — просто ответила Малка, пожав плечами, хотя внутри от этих слов потеплело и на глаза снова навернулись слёзы.

— Ты правда зовёшь себя женщиной духа? — спросила Веда в другой раз, понизив голос, будто боялась, что кто-то посторонний услышит и не так поймёт. — Дочка, а не опасно ли это? Духи — не люди. Не станет ли она тебе не по силам, эта ложь?

— Это не ложь, мам, — замялась Малка. — Когда он нас с Солой спас от хозяина леса, я думала, что это ты его послала. Я за тебя просила, чтобы он тебя не тронул, хотела, чтобы помог тебя вернуть, — Малка опустила голову, чувствуя, как уши наливаются краской, — я клятву ему дала, что верно служить буду. Он клятву принял. — Она попыталась объяснить, сама путаясь в словах. — Дух правда меня защищает. И Солу — она тоже ему в верности поклялась и жизнь свою вручила, за меня и за тебя, между прочим, просила. Мы для него не чужие. Просто шурахи это по-своему поняли, вот и всё.

Веда долго молчала, разглядывая пусть и изменившееся, но такое родное лицо дочери, будто пыталась отыскать в нём прежнюю маленькую девочку, какой Малка была ещё год назад, до их похода, до плена, до всего этого.

— Лишь бы не по-своему поняла ты сама, — сказала она наконец тихо. — Лишь бы дух этот тебя не подвёл, когда придёт час, — вздохнула Веда, приняв выбор своей дочери.

Малка не нашлась что ответить, только крепче сжала материнскую ладонь — тонкую, обветренную, покрытую свежими и старыми мозолями от тяжёлой работы, — и на миг ей стало по-настоящему страшно, хотя она сама не смогла бы объяснить, чего именно.

С первого дня Малка начала откладывать часть своей еды — лучшие куски мяса, самые спелые ягоды, — что раньше скармливала подруге, теперь во время их встреч совала матери. Веда сперва противилась, качала головой, шептала, что не стоит, что самой Малке надо больше есть, — но всякий раз, стоило дочери нахмуриться и упрямо поджать губы, в точности как делала это в детстве, добиваясь своего, мать сдавалась, принимая нехитрые подношения с той благодарностью, какую не выразить словами.

Один из стражников, застав её однажды за этим занятием, ничего не сказал, только отвёл взгляд, будто не заметил, — и Малка поняла, что даже здесь, среди чужих устоев и жёстких правил, находятся щели, сквозь которые может просочиться немного простого человеческого сочувствия, если знать, где искать.

Они говорили и о простом, бытовом — о том, какая будет зима, забегая наперёд. Говорили о том, что Веда чувствует, как шевелится дитя внутри неё, чаще к вечеру, будто торопится поскорее увидеть мир, о том, помнит ли Малка колыбельную, что пела ей Веда в детстве, у костра их домашнего очага, давно превратившегося в пепел и воспоминания. Малка помнила — не все слова, но мотив, — и однажды, набравшись смелости, тихо напела его матери, чем довела обеих до новых слёз, уже вдвоём.