Книга Пешка бронзового века, страница 165 – ИМП

На третий день Малка привела к матери Тали — не без опаски, не зная толком, как Веда воспримет присутствие рабыни-полукровки, выросшей среди самих шурахов, но решив, что скрывать эту дружбу глупо и бессмысленно.

Веда встретила Тали настороженно, разглядывая её с той же недоверчивой пристальностью, с какой оглядывала бы любого шураха, — но стоило Тали заговорить, стараясь как можно мягче, как можно уважительнее переводить каждое слово, стараясь угодить и той и другой, недоверие в глазах матери начало таять.

— Она хорошая, мам, — тихо сказала Малка, пока Тали отошла набрать воды. — Помогает мне во всём. Если бы не она, я бы и половины не поняла из того, что тут происходит.

— Осторожнее, дочка, — так же тихо отозвалась Веда, провожая взглядом удаляющуюся фигурку Тали. — Дружба дружбой, а кровь у неё шурахская, наполовину… — Да только после этих слов Веда сама язык прикусила, держась за живот.

— Не суди по себе, мам, — у них тут свои законы, свои привязанности, не всегда такие, как у нас с тобой, — не заметив заминки матери, ответила Малка. — Тали хорошая, — упрямо возразила она. — Она мне во всём помогает и ни разу не соврала.

Веда не стала спорить дальше, только покачала головой с той смесью материнской тревоги и невольного уважения к упрямству дочери, которую так хорошо помнила с детства.

Позже, когда Тали вернулась, разговор незаметно перешёл на дитя, которое Веда носила под сердцем, — Тали, повидавшая за свою жизнь немало родов среди рабынь шурахов, принялась расспрашивать о сроках, о самочувствии, и неожиданно для самой себя предложила раздобыть кое-каких трав, что облегчают последние месяцы тяжести, — Малка видела, как в глазах матери, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на настоящее, не наигранное спокойствие.

— Может, всё же не такие плохие эти шурахи, как нам казалось, — пробормотала Веда себе под нос, глядя, как Тали деловито объясняет что-то про заваривание какого-то корня, — и в её голосе Малка расслышала не одобрение, а лишь усталое, вынужденное признание того, что мир оказался куда сложнее, чем они обе думали.

Однажды, набравшись храбрости, Малка напрямую спросила стражника, можно ли матери остаться у неё в землянке на ночь, — Веда выглядела настолько измождённой после очередных работ, от которых, как выяснилось, её никто не освободил. Общение общением, а работу изволь делать, так что сама мысль о том, чтобы отправить её обратно в общую яму для пленников, казалась Малке невыносимой.

Ответ пришёл не сразу — воин отвёл её к одному из старейшин, тому самому седому, немногословному мужчине, что уже давал обещания через Тали. Тот выслушал просьбу благосклонно, даже с некоторым сочувствием во взгляде, устало потирая переносицу, — но покачал головой.

— Нельзя, — перевела Тали, тщательно подбирая слова, стараясь смягчить резкость сказанного, сама явно не в восторге от того, что приходится это переводить. — Не потому что не хотят. Так у них заведено испокон веков. Рабам не место в жилищах правильных людей. Раб — скот, хоть и говорящий, хоть и на двух ногах. Ты — гостья, ты женщина духа, тебе особая честь. А мать твоя, она из неправильных, — ей нельзя. Не положено, понимаешь?

— Но она же скоро свободна будет! — вспыхнула Малка, чувствуя, как в груди закипает знакомое, жгучее упрямство. — Вы сами говорили, вы обещали!