Книга Пешка бронзового века, страница 170 – ИМП

* * *

Сола застыла у входа, так и не решившись войти, — она принесла воды и орехов для старшего духа, как делала это каждое утро, но крик, донёсшийся изнутри, пригвоздил её к месту.

Она никогда прежде не видела его таким. Не немощным стариком, каким он был все эти месяцы, — а кем-то куда более пугающим. Его крик был для неё громом, она была готова поклясться, что из его глаз, в которых плескалось безумие, взметались молнии. Она вжалась в стену пещерного коридора, не в силах ни войти, ни уйти, глядя, как старший дух кричит на её духа, а тот стоит и молча принимает каждое слово с каменным, безучастным спокойствием, от которого у неё самой мороз шёл по коже.

Она вспомнила рассказы Малки о шаманах, впадающих в кровавое безумие во время обрядов, — здесь было нечто подобное. Голая, неприкрытая ярость духа. Ярость, от которой у неё самой поджилки затряслись.

* * *

— Отвечай мне! — рявкнул Квир.

— Так точно, генерал! Используя ПЕХ…

И в этот момент камень размером с голову человека просвистел в опасной близости от лица Седьмого. Квир сам испугался от того грохота, что последовал за ударом этого камня о стену, рассыпавшись в пыль и крошево, а по своду прошла дрожь, вылившаяся в небольшой обвал в месте удара.

Седьмой молчал, Квир молчал, смотрел на свою руку, облачённую в ПЕХ, что замерла после броска.

В пещере повисла звенящая, оглушительная тишина.

Он смотрел на неё, не веря, будто она принадлежала не ему, а кому-то другому, кому-то, кто только что был способен на подобное, — и стыд, внезапный, обжигающий, захлестнул его волной, куда более сильной, чем недавняя ярость. Не перед Пешкой. Не перед этой аборигенкой, застывшей у входа, — Квир в пылу ярости даже не заметил её. Перед самим собой. Перед тем, кем он был ещё полгода назад, и тем, во что превратился сейчас, — сорвавшимся, потерявшим лицо, едва не убившим единственного, кто оставался у него на этой проклятой планете.

Сола, так и застывшая у входа, зажала рот ладонью, не издав ни звука.

Часть II

Сумерки сгущались, и в этих сумерках бежали люди.

Их было много — десятки, сотни, может, больше, — дети, женщины, старики, кто мог ещё бежать. Все те, кто остался. Люди бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь, с лицами, искажёнными таким чистым, первобытным ужасом, какой не оставляет места ни для мысли, ни для достоинства, ведомые самым древним чувством — бежать, бежать, бежать, пока хватает дыхания в груди, чтобы спастись.

Позади, у самой кромки воды, там, где брод пересекал реку мутной, стремительной лентой, остался небольшой отряд — воины племени, в шлемах из полированных черепов, с боевой раскраской на лицах, тёмными полосами избороздившей лица от лба до паха. Они не бежали вместе с остальными. Стояли, натягивая свои тугие луки, обратившись лицом к лесу на другом берегу, — каждый из них сделал свой выбор ещё до брода, и выбор этот означал лишь одно — остаться и купить своим родичам ещё немного времени, ценой своих жизней.

На другом берегу, среди деревьев, замерцали далёкие огни.

— Идут, — воин сплюнул под ноги, продолжая смотреть на преследователей. Лишь крепче сжал свой лук и прищурился, прикидывая расстояние.

Оттуда выходили такие же люди — в таких же рогатых шлемах, с таким же оружием, как у них, — но узоры на их лицах и телах были другими, чужими, и от одного взгляда на эти узоры воинов у брода прошибал холодный, звериный пот, куда более глубокий, чем страх перед обычным врагом.

Преследователи взревели и всё нарастающей толпой полезли в воду.

Стрелы, полетевшие в головы переходящих реку вброд воинов, стали собирать свой урожай, и даже могло показаться, что никто из них так и не сможет её перейти.

Но не эти воины заставляли дрожать пальцы обороняющихся. Их пугало то, что двигалось вместе с этими преследователями.

Чёрный, смазанный в стремительном движении силуэт вырвался из леса, сквозь кроны вековых деревьев на другом берегу, с грохотом и треском свалив часть из них, заставив защитников вздрогнуть, будто сама тьма оторвалась от леса, ожила и обрела форму, — огромный силуэт пронёсся над рекой одним диким, невозможным прыжком и обрушился на воинов у брода раньше, чем кто-либо из них успел отреагировать.

Воины кричали, били, умирали, но продолжали сражаться.

Тьма рвала их — располосовывая тела с той лёгкостью, с какой режут мокрую ткань, отсекая руки, головы, разрубая тела надвое, оставляя за собой месиво из смердящих потрохов и крови, застывшей взвесью в стремительно темнеющем вечернем небе. Те немногие, кто ещё оставался в живых, бросались в бой с копьями, ножами, крича от звериного, предсмертного ужаса, — но их клинки и копья рассекали пустоту или были неспособны даже оцарапать кожу пирующего монстра.