Книга Пешка бронзового века, страница 44 – ИМП

Следом шли Пряла и её дочь Зоря с берестяными коробами для мха-зеленчука и коры болиголова. Пряла то и дело поправляла лямку, натиравшую плечо, а Зоря, младше Малки и куда менее терпеливая, старалась не отставать, хотя её взгляд постоянно срывался то на птицу, то на необычный цветок, то на блестящую жучью спинку.

Позади свободных женщин, с потухшими глазами и опущенными плечами, шли три худые девушки.

На них не было платьев.

Их одеждой служили грубые старые мешки с прорезями для рук и головы. Ткань давно истончилась, местами расползлась, зияла дырами и плохо скрывала худые тела, иссечённые следами старых побоев, царапин и плохо заживших ран. У рабынь не было имён. Таков был закон: имя есть только у свободного человека, того, кого слышат духи и помнят предки. Раб не имел имени, потому что не принадлежал себе. Он был вещью рода, руками для работы, спиной для тяжестей, телом для чужой воли.

Но люди не любили молчать, когда можно было обозвать.

Поэтому между собой родичи всё же кликали рабынь Чёрной, Неволькой и Сироткой. Это не считалось именами. Скорее удобными словами, чтобы не путать одну вещь с другой. В личном же обращении самым приличным обычно было «эй ты», и даже это звучало почти милостью, потому что могли назвать хуже.

Им, можно сказать, ещё повезло.

В других родах, как слышала Чёрна, заморанок порой заставляли ходить голыми: зачем вещи одежда, если она нужна лишь для работы? Быстрые Лисицы считали себя не жестокими, а разумными. Старые мешки не жалко, рабыни меньше мёрзнут и дольше таскают тяжести. В этом, по мнению рода, проявлялась хозяйская мудрость.

Босые ноги рабынь, покрытые сетью старых шрамов, безошибочно находили опору среди корней. Они давно забыли приятное тепло обуви. Чёрна почти не смотрела под ноги. Тело само знало, куда ставить ступню, где обойти камень, где перешагнуть ветку, где не наступить на гнилую кору, которая может проломиться и рассечь кожу.

— Не спи!

Древко копья ударило её по заду.

Чёрна дёрнулась, споткнулась и едва не упала, успев ухватиться за ствол тонкой ели. Дарин, один из замыкающих мужчин, недовольно оскалился. Он был не стар, но уже успел обзавестись привычкой бить рабынь так, будто всякая усталость с их стороны была личным оскорблением.

— Шевелись, — буркнул он. — Или бегом сейчас побежишь.

Чёрна ничего не ответила.

Ответы рабыни редко заканчивались хорошо. Она только поправила лямку корзины, глубже втянула голову в плечи и ускорила шаг. Неволька рядом тяжело дышала, Сиротка, самая молодая из трёх, плелась позади, с трудом переставляя ноги. Идущие в хвосте Дарин и Болот периодически отвешивали им ускоряющие оплеухи, не столько из необходимости, сколько по привычке. Так погоняют упрямую козу. Так бьют собаку, забывшую место.

— Здесь, — хрипло сказал Гром, указывая на поляну, где рухнувшая от старости огромная сосна образовала естественное укрытие, завалив при падении ещё с дюжину деревьев. Крона над этим местом расступилась, и сверху падал широкий столб света, полный пыли и летающей мошкары. — Отдых. Воды по глотку.

Пили молча, передавая бурдюк из рук в руки.

Мужчины сделали по нескольку осторожных глотков. Женщины опустились на мох с тихими стонами, разминая затёкшие спины и плечи. Рабыни, не смея садиться рядом со свободными, устроились у самого бурелома. Когда Струг, напившись, бросил им бурдюк, они жадно приникли к горлышку, стараясь не отнять друг у друга больше дозволенного, потому что за драку из-за воды могли наказать всех троих.