Книга Пешка бронзового века, страница 41 – ИМП

Седьмой ударил по лапе новым обломком — не чтобы ранить серьёзно, а чтобы заставить отдёрнуть.

Получилось.

Зверь дёрнулся, оступился, потерял равновесие и свалился вниз к подножию каменной груды. Падение было тяжёлым, но не смертельным; толстая шкура, жировая прослойка и масса мышц смягчили падение. Но для ярости этого оказалось достаточно.

Хозяина пещеры накрыло бешенство — он больше не пытался действовать осторожно. Он крушил всё, до чего мог дотянуться. Лапы били по камням, когти вырывали куски породы, зубы скрежетали по выступам. У основания стены, там, где за сотни или тысячи лет выросли каменные сосульки, зверь схватился за нижние наплывы и стал рвать их, ломать, разбрасывать по пещере, будто сама гора была виновата в его неудаче.

Один из обломков отлетел в сторону, и за разрушенными каменными зубьями открылся узкий лаз.

Седьмой увидел его одновременно с Системой.

Кто первым отдал приказ телу — он сам или встроенные алгоритмы выживания, — было уже не важно. В общем желании выжить они совпали полностью, и он прыгнул, используя единственный миг, когда зверь, сдвинув тяжёлый камень, потерял равновесие и не успел развернуться.

Момент был единственным. Седьмой оттолкнулся от валуна, перелетел через россыпь костей, упал на плечо, ушёл в перекат и вскочил уже у самого лаза.

Сзади ударил рёв, потом грохнул падающий камень, и Седьмой почти сразу втиснулся в узкий лаз. Каменные края врезались в спину, плечи, ткань комбинезона напряглась, но проход оказался чуть шире его грудной клетки, тогда как зверь мог просунуть внутрь только лапу.

Когти с визгом царапнули камень совсем рядом, не достав до тела. Зверь припал набок, втиснул в проём оскаленную морду и одним чёрным глазом смотрел на добычу, которая была почти рядом, почти в его пасти, но всё же уходила всё глубже в расщелину.

Седьмой не стал ждать, пока ярость подскажет зверю новый способ добраться до него. Он пополз дальше, чувствуя, как холодный камень давит на рёбра, как за спиной бьётся о стены звериное дыхание.

Рёв за спиной не стихал. Когти ещё долго скребли камень. Слюна капала на пол. Зверь бился, рычал, пытался достать, но с каждым движением Седьмой удалялся всё дальше.

Полдень в разгар Медового месяца был временем, когда солнце переставало быть светилом и становилось тираном, выжимающим из земли последние соки.

Воздух в чаще не струился, а висел тяжёлой густой дымкой, напоённой запахом горячей коры, увядающего папоротника, прелой хвои и сладковатой гнили поваленного бурелома. Под ногами мягко пружинил мох, в тени корней темнели сырые ямки, по которым даже в такую жару ещё держалась ночная прохлада, а выше, сквозь тесно сомкнутые ветви вековых елей и сосен, проступал серый склон горного хребта. С каждым шагом он становился ближе, нависая над путниками всё тяжелее, будто древний исполин, лежащий поперёк земли, медленно поднимал голову и смотрел на людей каменными провалами глаз-расщелин.

Земли за Жёлтой рекой считались чужими. Вокруг, как ни в чём не бывало, пели птицы. Ядовито-зелёный купол леса шелестел над головами, смыкаясь так плотно, что солнечный свет проникал вниз редкими косыми лезвиями, рассекавшими зеленоватый сумрак. Где-то в кронах перекликались сойки, в сухой траве стрекотали насекомые, а под корнями, прячась от полуденного жара, шуршала мелкая лесная жизнь, которой не было дела ни до людей, ни до их страхов, ни до запретной долины, куда они шли уже почти полную руку дней.