Книга Книга Фейшеса, страница 116 – Жауме Кабре

Исповеди сестры Маргариды обычно длились очень долго. Каждое посещение священника занимало столько времени, что преподобная мать настоятельница уже начинала косо на это поглядывать, но не смела вмешаться, потому что единственное, что в обители неподвластно аббатисе, – это тайна исповеди. Каялась сестра Маргарида из Фредеса тоже очень своеобразно: в сто пятнадцать согрешить трудно. Нет ни желаний, ни зависти, ни злобы, ни спрятанной под рясой гордыни. В сто пятнадцать можно лишь вспоминать, если память не подводит. А память у сестры Маргариды была великолепная, способная заново переживать детали, оттенки, запахи, мимолетные взгляды и вздохи. К тому же она знала: ее разум – история обители.

Начав исповедь, сестра Маргарида, в речи которой слышались интонации жителей арагонского Вальдерробреса, говорила без умолку: то о святой матери Мартине, то о таинственном проломе в монастырской стене, который появился в тринадцатый год ее служения привратницей. Фра Жуной слушал как завороженный и очень часто забывал дать ей отпущение грехов; она о нем и не просила. Но однажды старушка устремила на него слепые глаза и пробормотала:

— Вам одиноко, отец мой. Почему вы не попросите, чтобы вам назначили помощника?

Фра Жуной опешил – это не вязалось с разговором. И все же, чувствуя, что его пронзают эти пустые глаза, признался:

— Я уже три или четыре раза просил. – Переплел пальцы крупными четками, которыми подпоясывался, и продолжил: – Обитель не может позволить себе лишний рот. Огород не прокормит еще одного.

Сестра Маргарида что-то буркнула и умолкла. По лицу скользнула тень недовольства. Она рассказала, что знала восемнадцать духовников, и в годы реформы, когда она поступила в обитель, у исповедника было два помощника. Аббатиса Мартина Первая сократила их число до одного. В старое время духовники служили дольше, потому что им было не так одиноко. Потому-то ей и показалось неправильным решение святой матери Мартины Второй, с которой разногласий у нее не случалось никогда, кроме того единственного раза, когда лет сорок тому назад та упразднила должность последнего из помощников. С тех пор духовники не задерживались у них дольше двух лет: жизнь стала слишком тяжкой. Слушая, Жуной гадал, почему он три года погребен здесь, а никому нет дела. Старушка вновь устремила на него увядший взгляд:

— Через год о вас вспомнят, отец Жуной.

Фра Жуной предпочел не спрашивать, откуда она знает, но вздрогнул. А по прошествии двух лет, когда в перерыве судебного заседания кто-то упомянул монахиню, которой было под сто двадцать, ему пришли на память ее слова, и он подумал: Маргарида во много раз мудрее всех, кто когда-либо старился в Ла-Рапите. И не решился признаться, что в трудные минуты сам исповедовался перед ней, делился сомнениями и просил совета. Именно она надоумила его одолжить мула у Паскуаля и час скакать на юг до первого прихода, открыть там душу, выпить сладкого вина с печеньем, услышать иные голоса. «Когда я только поступила в обитель, в Калейте не было органа, – говорила она, будто было это позавчера, – но, может, теперь есть и вы разомнете бедные пальцы». Жуной с трепетом смотрел на нее: он никогда не упоминал перед ней о своей любви к музыке, о тоске по клавишам – это была его тайна, тайна одиночества.