Онлайн книга «Книга Фейшеса»
|
Скорее всего, сестра Клара и фра Жуной много раз беседовали о том, что происходит, и, не спросившись ни Бога, ни дьявола, исповедник решил взять дело в свои руки, то есть незаконно воспользовался моими полномочиями. Он пришел к выводу, что для монашеской жизни эта девушка не приспособлена, и, повторяю, влез не в свое дело, ни у кого не спросясь. Каким-то образом, Бог весть как, он связался с семьей сестры Клары, не обмолвившись мне об этом ни словом. Можете не сомневаться, что меня не преминули поставить в известность! Всего через несколько дней я получила письмо, которое стало причиной последнего столкновения между исповедником и мной. И тут разразился скандал: отец Жуной, скорее всего с перепугу, решил перейти в атаку. Все то, что он сказал и сделал в последующие дни, и послужило причиной тому, что теперь мне приходится пересказывать в письменном виде эту печальную повесть, вспоминать то, о чем хотелось бы навсегда забыть, и заново переживать горестные минуты жизни моей обители. Однако перед тем, как перейти к рассказу, я считаю необходимым воспроизвести здесь содержание письма, которое прислали мне родственники сестры Клары, потому что мне кажется, что господину епископу будет полезно с ним ознакомиться. О том, что говорилось в письме, которое перед этим отправил им отец Жуной, я, по всей видимости, никогда не узнаю… Письмо, которое я воспроизвожу чуть ниже, весьма необычно: мужчина, написавший его, несомненно, очень далек от церкви. Используемые в нем выражения (вы вскоре сможете судить об этом сами) более приличествуют человеку, погрязшему в равнодушии к духовному миру, чем родственнику монахини-затворницы. При каждом новом его прочтении меня не перестает изумлять причудливое вступление в самом начале: „Уважаемая госпожа, – (здесь, очевидно, он обращается ко мне), – я долго живу на свете, и век мой почти на исходе. Одной из горестей, от которых я так и не смог оправиться, явилась разлука с любимой племянницей. Мне всегда казалось, что ее не по своей воле, а каким-то обманом заточили в монастырь. Я верю в свободу и считаю подлостью пользоваться юностью девушки, которой не минуло и двадцати. У меня нет сомнений – не спрашивайте почему, я не отвечу, – что она хочет оставить эту жизнь, но не решается никому в этом признаться. А посему я обращаюсь к вам с просьбой отпустить ее на свободу, чтобы она вернулась домой и снова обрела право быть счастливой. Если вы будете упорствовать в нежелании с ней расстаться, мне придется принять более решительные меры. Откуда мне известно, что она хочет уйти? Мое чутье никогда меня не подводило. Будьте добры, отпустите бедняжку, она мечтает вернуться домой и боится об этом сказать. Поторопитесь, а то я сам за ней приеду. С дружеским приветом“». Подписано господином… То есть, – испуганно поправился патер Рубинатс, – родственником сестры Клары. – «Без сомнения, „чутье“, о котором упоминает господин Ри…» то есть автор письма, «не что иное, как опрометчивость и неблагоразумие Жуноя. К тому же ни от кого, несомненно, не ускользнул невежливый и угрожающий тон этого послания. Я даже и не говорю о бестактности в самом конце. Признаю́, я была в ярости. Вдобавок этот господин приложил к нему записку, адресованную сестре Кларе. В ней он с крайне дерзкой издевкой пояснил, что предпочитает сэкономить на конверте, зная, что содержание в любом случае не укроется от любопытных глаз вышестоящих. Решительно вульгарный во всех отношениях человек». |