Книга Дурная кровь, страница 26 – Уильям Марч

Рода покосилась на него, но ничего не ответила. Она направилась в сторону парка и, остановившись перед тяжелой чугунной калиткой, начала открывать ее. Лерой же не оставил девочку в покое, а последовал за ней со словами:

— Если спросить меня, я скажу: вы даже не жалеете о том, что приключилось с бедным мальчуганом.

Рода, на мгновение выведенная из всегдашнего равновесия, покачала роликовыми коньками из стороны в сторону и возразила:

— С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я.

Лерой покачал головой, криво усмехнулся и пошел прочь. Рабочий день близился к завершению, и дворник приступил к механическому выполнению тех мелких дел, которые требовалось закончить перед уходом домой. Слова ребенка до сих пор отдавались эхом у него в мозгу. Он подмел двор, затем убедился, что дверь в подвал надежно заперта, и все это время бубнил себе под нос, старательно подражая голосу девочки:

— «С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я»!

Да уж, эта Рода и впрямь нечто! Ей наплевать на всех на свете, даже на свою смазливую мамашу! Малявка Рода – самая злая девчонка, какую он видел в жизни! И во многом напоминает его самого. Ей зубы не заговоришь, и ему тоже! Это уж точно – об заклад можно побиться…

Лерой жил на улице Генерала Джексона, в добрых двух милях от места работы, в некрашеном дощатом домишке, с женой Тельмой и тремя тощими плаксивыми детьми. Дом стоял на участке, находившемся чуть ниже уровня улицы, и во время дождя под его стенами разливалась лужа. Перед крыльцом Тельма разбила цветочные клумбы, окружив их бордюрчиком из воткнутых в землю пивных бутылок, но земля была слишком влажной, а большой сикомор и цветущий куст гибискуса за крыльцом слишком затеняли участок, так что ничего хорошего тут не могло вырасти.

В тот вечер перед ужином Лерой уселся с женой на крыльце, закинув ноги на шаткие перила, и сразу принялся рассказывать Тельме о гибели маленького Клода Дейгла, но та, прихлопнув москита и зевнув, отрезала:

— Не утруждай себя пересказом. Я уже слышала об этом по радио.

Затем, точно слова мужа напомнили ей кое о чем, а тишина была для нее невыносима, женщина ушла в дом и включила радио, выбрав одну из музыкальных передач, которые так любила. Когда она вернулась на крыльцо, Лерой пробурчал:

— Господи Иисусе, нельзя немного убавить громкость? Может мужчина в собственном доме отдохнуть в тишине?

— А мне нравится, – огрызнулась Тельма. – Я люблю громкую музыку.

Это была крупная бесцветная женщина с невыразительным лицом толстого младенца. Снова усевшись в кресло-качалку, она недовольно бросила:

— Прекрати плевать в петунии! Мне было непросто убедить их вырасти такими высокими. Хочется плевать – садись на ступени.

Ее супруг, ворча, направился к лестнице. Потом, запамятовав, что теперешняя его аудитория не из тех, на которые можно произвести впечатление рассуждениями о несправедливости, он буркнул:

— Давай, издевайся надо мной. Издевайся, унижай меня, как все остальные. Я привычный, могу и потерпеть. Понятное дело, я всего лишь бедный издольщик.

— Послушай, Лерой, – терпеливо проговорила Тельма, – мне небылицы не рассказывай, уж я-то тебя знаю. Ты в жизни не был издольщиком и даже никогда не жил в деревне, в отличие от меня. И папаша твой никакой не издольщик. Он, что тебе известно не хуже меня, был докером. И неплохую деньгу зашибал. И в доме у твоего отца никто не голодал и ни в чем не нуждался. Жаль, что ты не в него пошел.