Книга Любовь под наркозом, страница 72 – Екатерина Ромеро

— Что не надо? У меня в отделении пациентка дважды сама чуть счеты с жизнью не свела. С ума сошел? Мне не нужны эти проблемы, и тебе, я думаю, тоже.

Он прав, да вот только одно представление о том, что Лялю теперь могут в психушку упечь, бьет под дых. Черт.

Климнюк уходит, а я иду к Ляле. Артем рядом стоит. Мониторит. Повезло, что он был, а не кто-то другой. Не мешался. Помог только.

Подхожу к девочке. Все еще бледная, но уже дышит. Есть пульс. Состояние стабилизировали.

— Кир, ну что? Меня там пациент ждет. Что решаем? Глянь, как она.

Проверяю все показатели. Уже лучше, но все равно слабая.

— Стабильно тяжелая. Давай в реанимацию ее, и спасибо, что помог.

— Сочтемся. Что вообще случилось? Я так и не понял. Таблеток наелась или что?

Стискиваю зубы.

— Да.

Перекладываем Лялю на каталку, везем в реанимацию. Все точно так же, как и месяц назад, вот только теперь я уже лишний раз боюсь к ней прикоснуться.

Ощущение такое, что рассыплется просто, разобьется, точно хрустальная ваза.

Подхватываю девочку на руки, укладываю на кровать. Медсестры из реанимации сходятся поглазеть. Приносят одеяло.

Укрываю ее, но перед этим осторожно пальпирую грудную клетку. Я ударил ее сильно тогда кулаком прямо в грудь, но вроде порядок. Не сломал ничего. Хорошо. Нормально.

Почему-то в этот момент на меня такая злость накатывает на эту соплю, что уже едва сдерживаюсь.

Зачем ты снова сделала это, дурочка?

Зачем все время ищешь смерти? Ты же не Джульетта. Ты – Ляля.

Мне кажется, будто я лечу. Очень медленно и невесомо, вдыхая свежий запах травы и листьев. Мне так приятно, что останавливаться не хочется, но в один момент мои крылья просто срезают ножницами, и я падаю в овраг.

Глубокий и черный, холодный, страшный, а после меня, словно котенка, достают оттуда и бросают на сырую землю.

Хочется пить. Боже, как же я хочу воды, будто бы не пила целый месяц.

Открываю глаза. Прямо над ухом что-то пищит, словно тикает. Поворачиваюсь и вижу монитор сердцебиения, а на указательном пальце замечаю нечто вроде прищепки.

Стойте. Это что… реанимация? Что я делаю тут? Меня же выписать должны были. Ничего не понимаю.

Воспоминания слиплись в одну большую жвачку. Кирилл Александрович. Я приходила к нему, он был недоволен, а после… Я лежала в палате и плакала. Долго и взахлеб. По всему, что произошло со мной. По бабушке, по балету и по нему, конечно, тоже.

Заливисто и громко ревела, пока, кажется, не уснула, но что я делаю здесь? Что произошло со мной?

Сдираю с себя эти датчики. Зачем они вообще нужны мне? Я уже выздоровела давно. Мне домой надо. Бабушку хоронить.

Ой, Надюша. Она ведь наверняка ждет меня. Сколько времени уже? На часах одиннадцать дня. Странно, когда я была в палате, уже было двенадцать, если, конечно, уже не тот день…

Быстро поднимаюсь на кровати, но тут же ловлю сильное головокружение, а еще эта боль в груди… Мамочки! Как же болит! Ощущение такое, словно кто-то меня туда кулаком ударил, причем так сильно.

Каждый вдох отдается болью. Да что со мной?

Из коридора реанимации доносятся голоса, которые я просто не могу игнорировать.

— Эй, есть тут кто-то? Подойдите ко мне.

Голоса стихают, и вскоре ко мне заглядывает медсестра. Не знаю ее. Не видела раньше.

— Проснулась?

— Да. Я что, в реанимации?