Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 7 – Andy Smith

Соня стоит в дверном проёме. Я стою у перил. Между нами — закат, сосны, пять метров и три месяца, которые ощущаются как три года.

— Ты знал? — спрашивает она. Голос — тихий, ровный. Ни обвинения, ни злости. Просто вопрос.

— Нет, — говорю я. — Ты?

— Нет.

Пауза. Где-то в доме смеётся Петя, и звенят бокалы, и музыка играет — всё тот же джаз, мягкий и ненавязчивый, — и весь этот тёплый, живой шум существует в отдельном измерении от нас.

— Я могу уехать, — говорю я. Не потому что хочу, а потому что это единственное, что я могу ей предложить. Пространство. То, чего я не давал ей, когда это было нужно.

Соня смотрит на меня — долго, внимательно, и в этом взгляде я пытаюсь прочитать хоть что-то, но она стала нечитаемой. Она научилась этому без меня.

— Не глупи, — говорит она наконец. — Ты — его свидетель. Я — подруга невесты. Мы оба взрослые люди. Неделя. Мы справимся.

Она разворачивается и уходит — вверх по лестнице, и я слышу её шаги: лёгкие, быстрые, уверенные. Дверь комнаты закрывается.

Я стою на веранде. Закат догорает. Чайка кричит над заливом — одиноко, протяжно, как будто потеряла стаю.

Неделя. Мы справимся.

Я кладу руки на перила и сжимаю дерево так, что белеют костяшки. Ветер с залива пахнет водой и водорослями, и у этого запаха — вкус всех летних вечеров, которые мы провели на берегу, когда ещё были «мы».

Неделя. В одном доме. С женщиной, которую я любил. Люблю. Любил.

Я опять не знаю, какое время правильное.

Ужин проходит за длинным столом на веранде — Лёша расстарался: мясо, салаты, хлеб, вино. Двенадцать человек. Я сижу на одном конце стола, Соня — на другом. Между нами — шесть человек, и это расстояние одновременно спасительное и невыносимое. Я ем, пью, отвечаю на вопросы, улыбаюсь — функционирую. Петя рассказывает про свой стартап. Маша спрашивает про мои проекты. Ника, Дашина сестра, смеётся так громко, что чайки отвечают с крыши.

Я не смотрю на Соню.

Это ложь. Я не смотрю на Соню напрямую. Но боковым зрением я вижу каждый её жест: как она крутит бокал за ножку — привычка, которую я помню, как собственное имя; как откидывает голову, когда смеётся; как подносит вилку ко рту, задерживая на секунду — всегда так делала, будто проверяя температуру. Я знаю её тело, её движения, её ритм. И от этого знания — больнее, чем от чего бы то ни было. Потому что знание осталось, а право на него — нет.

После ужина я помогаю убрать со стола, мою посуду — старая привычка, Соня шутила, что я единственный мужчина, который моет тарелки добровольно. Лёша подходит, встаёт рядом, берёт полотенце.

— Ненавижу тебя, — говорю я, не поворачивая головы.

— Знаю.

— Ты мог предупредить.

— Мог. Но тогда один из вас не приехал бы. Или оба. — Он вытирает тарелку с тщательностью, совершенно ему не свойственной. — Марк. Вы три месяца не виделись. Три месяца. Вы даже не разговаривали.

— Потому что она не хочет.

— Потому что вы оба боитесь. — Он ставит тарелку на полку и смотрит на меня — серьёзно, без обычной иронии. — Я не психолог. Я строю коттеджные посёлки. Но даже я вижу, что вы двое — незаконченная история. И она будет жрать вас обоих, пока вы не поставите точку. Или не уберёте её.

Я молчу. Потому что он прав. Потому что Лёша всегда прав — не умом, а каким-то звериным чутьём на человеческую правду.