Книга Я опять (не) хочу тебя, страница 8 – Andy Smith

— Я не прошу тебя мириться, — говорит он. — Я прошу тебя — побудь. Просто побудь. Рядом. Не в офисе. Не один. Живой. — Он хлопает меня по плечу. — И да, мне правда нужен свидетель. Кольца сами себя не поднесут.

Он уходит. Я домываю посуду. За окном — темнота и шум залива, тихий, ритмичный, как дыхание спящего города.

Поднимаюсь наверх. Коридор — длинный, с деревянными стенами и тусклым светом. Моя комната — вторая дверь. Сонина — последняя. Между нами — три двери и целая жизнь.

Я захожу к себе, закрываю дверь, ложусь на кровать, не раздеваясь. Потолок. Чужой потолок — не белый, а деревянный, с сучками и разводами, пахнущий сосной.

Она здесь. В этом же доме. Через три двери. Дышит, двигается, существует — в том пространстве, которое я могу пересечь за десять шагов.

Десять шагов. Пять лет. Три месяца.

Я закрываю глаза и думаю: неделя. Мы справимся.

Я уже знаю, что мы не справимся. Что-то в воздухе этого дома — сосновом, солёном, пропитанном чужим и чьим-то счастьем — говорит мне: эта неделя всё изменит.

К лучшему или к худшему — я пока не знаю.

Но впервые за три месяца мне не всё равно.

I

Утро начинается с запаха кофе и чужого смеха.

Я просыпаюсь в семь — по привычке, от которой не могу избавиться, как от тика. Тело не понимает, что можно спать дольше. Три месяца внутренний будильник звонит в одно и то же время, и неважно, что за окном — питерские крыши или комаровские сосны. Секунда дезориентации: деревянный потолок, незнакомые стены, свет, падающий полосами сквозь жалюзи. Потом — вспоминаю. Дом. Свадьба. Соня.

Соня.

Лежу минуту, глядя в потолок. Прислушиваюсь. Дом спит — или делает вид, что спит. За стеной тихо. Где-то внизу капает вода из крана — мерный, гипнотический звук. За окном — ветер и чайки, и утренний залив выглядит так, будто его нарисовали акварелью: размытый, жемчужно-серый, без границы между водой и небом.

Акварелью. Соня рисует акварелью. Её звери — еноты, лисы, совы — населяют десятки детских книг, и у каждого зверя глаза, в которых есть что-то человеческое, что-то тёплое. Она начала рисовать ещё до меня, но при мне — расцвела. Её первый контракт с издательством мы отмечали шампанским на крыше нашего дома, и она смеялась, и пузырьки садились ей на нос, и я целовал их, и думал: вот оно. Вот ради чего. Ради этого смеха, этого носа, этих пузырьков.

А потом перестал думать.

Встаю. Душ — тёплый, сильный напор, спасибо Лёшиному дяде и его любви к хорошей сантехнике. Одеваюсь: джинсы, серый свитер, кроссовки. Спускаюсь.

На кухне — Даша. Маленькая, стремительная, в огромной мужской рубашке поверх шорт, с ножом в одной руке и круассаном в другой. Она одновременно режет фрукты, ест и разговаривает по телефону, зажатому между ухом и плечом. Увидев меня, машет круассаном в сторону кофемашины и артикулирует беззвучно: «Кофе. Сделай. Себе.»

Делаю кофе. Сажусь за стойку. Даша заканчивает звонок и поворачивается ко мне с видом человека, готовящегося произнести заранее отрепетированную речь.

— Марк. Я знаю, что ты злишься на Лёшу. И на меня. И я понимаю. Но мы не могли — правда не могли — устроить свадьбу без вас обоих. Вы — самые близкие. Он — Лёшин лучший друг. Она — моя лучшая подруга. Нам пришлось бы выбирать, а выбирать между вами — это как выбирать, какую руку отрезать.