Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 184 – Екатерина Звонцова

— Тогда и ты выкинь-ка куда подальше «мой принц», знаешь, я уже привык к этому нелепому «малек», – отрезал Асагао, после чего покосился на Кацуо. – Вас это тоже касается. Ох, как же мне хотелось ударить вас за каждое «юный косё»!

— Вы все-таки неприлично чванливы, – вздохнул Кацуо, чиркая спичкой. Записка в его пальцах вспыхнула, дыхание у Асагао на миг перехватило.

— Слово-то какое, – веско вмешался Харада, закатывая глаза. – Чванли-ивы. Это что хоть значит-то?

— Это значит, «что-то из себя строит и бранится, даже когда в том нет необходимости», – попробовал подобрать объяснение Асагао, но Харада только фыркнул.

— Тогда это подходит вам обоим. Что неудивительно, ведь вы семья.

Здесь Асагао с Кацуо переглянулись и отрезали почти хором, с одинаковым раздражением:

— Мы не семья.

Харада качнулся в седле, сморщил нос.

— Да что вы? Недавно вроде не отрицали.

Пришлось спустить его с небес на землю.

— Я видел его, дай боги, раз шесть до нашего нынешнего похода, – сообщил Асагао. – Потому что жил не в Центре, а на твоем берегу. И, даже когда приезжал, не то чтобы он рвался пообщаться с нами. Так себе родственник.

Кацуо молча стряхивал с пальцев пепел и смотрел вдаль. Оживленные краснокрышие города, которые они с самого утра проезжали один за другим; деревни, нарядным полотном перетекавшие одна в другую и наспех сшитые заплатами сонных полей, остались за спинами. Впереди же маячил протяженный сад, аккуратный, даже с закутанными на зиму деревьями, но пустой и не огороженный. И все же, судя по следам не до конца засыпанных снегом клумб, по аккуратным платанам и скульптурам гирийского мрамора – боги, кошки, олени, журавли, – это был правда сад, не лес. Вдоль убегающей дороги тускло золотились какие-то точки – вскоре Асагао понял, что это старые низенькие фонари, горевшие едва ли через один.

— Мы близко, – тихо сказал Кацуо и удобнее перехватил поводья. – Ускоряемся.

— Бр-р! – буркнул Харада, поднимая голову к темному небу. – На кладбище ночью, здорово…

— Не трясись, господин зверюга, мы доберемся до того, как ночь опустится. – Кацуо наверняка осклабился, но оборачиваться не стал. – Впрочем, если что, можешь спрятаться за моей спиной.

— Как мило, – не удержался Асагао, вытягивая руку и предостерегающе щипая Хараду за плечо. – А мне можно? Впрочем, на двоих вашей спины не хватит. Кого предпочтете укрыть?

Кацуо все-таки оглянулся, оценивающе их рассматривая. Первые фонари уже кинули на снег под копытами его коня первые желтые отсветы.

— Того, кто меньше меня раздражает, – наконец вздохнул он и пожал плечами. – Значит, видимо, никого, я передумал. Поехали!

Он пустил коня рысью, и Асагао – под одобрительное фырканье Харады, буркнувшего «А у меня вот не получается так его доставать!» – сделал то же. Лес надвинулся колкой, кряжистой чернобелью, потревоженный снег завихрился, продолжая падать с неба и одновременно взлетать с земли вертикально вверх. Танцевал, искрил на конской гриве, но раз за разом – или чудилось? – оборачивался черным, золистым. В скачке вспоминались отчего-то веселые охоты в тетушкиных лесах, те, куда Асагао брали с ранних лет. Брал Юшидзу. Учил хитростям, которые отец давно забыл: объяснял, как читать следы, пользоваться манками и приручать самых злобных псов, подмечал мелочи вроде склеванных с куста ягод или ободранной коры: «Смотри-ка, а ну, какой зверь мог тут пройти?» Юшидзу… дядя Юши, так Асагао его звал. Щеки вспыхнули от стыда, вспомнилось, как в одном из писем он, любимый племянник, самолично утешал тетушку Сати, уверял, что ее подозрения насчет злых планов «дяди Юши» – самообман, порожденный усталостью. И где она? Где он? Где бедный Мэзеки и вся семья? Захотелось вырваться резко вперед, остаться одному, загнать коня, вот только чем виноват конь? Асагао шумно вздохнул, и мороз заколол в носу. А снег совсем почернел.